Трактирщик отправился в свою спальню. Жена его уже легла, но не спала. Услышав шаги мужа, она сказала ему:
— Знаешь, я завтра же выброшу эту Козетту вон.
— Ишь какая прыткая, — отвечал холодно Тенардье.
Они не обменялись больше ни единым словом, и несколько минут спустя их свеча потухла.
Путешественник между тем положил в угол свою палку и узелок. Когда ушел хозяин, он сел в кресло и некоторое время оставался в задумчивости. Потом снял башмаки, взял одну из свечей, задул другую, отворил дверь и вышел из комнаты, озираясь вокруг, словно отыскивая что-то. Он прошел по коридору и уперся в лестницу. Тут он услышал какой-то тихий звук, похожий на детское дыхание. Ведомый этими звуками, он добрался до треугольного углубления под лестницей. Там, среди старых корзин, разного старого хлама, в пыли и паутине, была постель, если можно назвать постелью старый продранный тюфяк, набитый соломой, и старое дырявое одеяло. Простынь не было. Все это валялось на полу В этой постели спала Козетта.
Человек подошел к ней и долго не спускал с нее глаз. Она спала глубоким сном, одетая. Зимой она обыкновенно не раздевалась, чтобы не очень зябнуть. Она крепко прижала к себе куклу, большие глаза которой сверкали в потемках. Временами у девочки вырывались глубокие вздохи, точно она просыпается, и руки ее судорожно сжимали куклу. Около ее постели стоял всего один сабо.
Сквозь открытую дверь около жалкой конуры Козетты виднелась большая темная комната. Незнакомец вошел туда. В глубине ее, сквозь стеклянную дверь, выделялись две беленькие кроватки — Эпонины и Азельмы. За кроватками стояла плетеная люлька без полога: в ней спал мальчик, прокричавший весь вечер.
Незнакомец догадался, что эта комната сообщается со спальной супругов Тенардье. Он уже собирался уходить, когда взор его упал на камин — огромный трактирный камин, где всегда бывает такое слабое пламя и который имеет такой холодный, неприветливый вид. В камине огня не было, не было даже золы, но кое-что, привлекшее внимание путешественника. То были два детских башмачка разного размера и кокетливой формы; он припомнил древний милый обычай детей ставить обувь в камин на Рождество, в надежде, что их добрая фея опустит туда какую-нибудь блестящую монету. Эпонина и Азельма не изменили древнему обычаю, каждая из них поставила свой башмачок в камин.
Путешественник нагнулся. Фея, то есть мать, уже являлась и в каждом башмачке сверкала новенькая монета в десять су.
Он поднялся и хотел уйти, как вдруг увидел совсем в сторонке, в темном уголке очага, еще предмет. Он узнал деревянный башмак, безобразный сабо из грубого дерева, надтреснутый и сплошь покрытый золой и высохшей грязью. То был сабо Козетты. И она поставила свою обувь в камин с трогательной детской доверчивостью, которую легко можно обмануть, но которая никогда окончательно не теряет надежды.
Высокое трогательное чувство — надежда в ребенке, который никогда не знал ничего, кроме отчаяния. В этом сабо ничего не было. Незнакомец пошарил в кармане, нагнулся и опустил в сабо Козетты золотой. Потом он вернулся в свою комнату, пробираясь на цыпочках.
IX. Тенардье маневрирует
На следующее утро, часа за два до рассвета, муж Тенардье сидел со свечой в общей зале кабака и занимался составлением счета путешественнику в желтом сюртуке.
Жена, нагнувшись над его плечом, следила за его движениями. Они не говорили друг другу ни слова. С одной стороны, было глубокое размышление, с другой — благоговейный восторг, с каким созерцают рождение и расцвет какого-нибудь чуда человеческого ума. В доме слышалась возня — Жаворонок подметала лестницу.
Потрудившись с четверть часа, сделав кое-где помарки, Тенардье произвел на свет следующий шедевр:
СЧЕТ ГОСПОДИНА ИЗ № 1
Ужин — 3 фр.
Номер — 10
Свечи — 5
Отопление — 4
Прислуга — 1
Итого 23 фр.
— Двадцать три франка! — воскликнула жена с энтузиазмом, смешанным с некоторым колебанием.
Как все великие артисты, Тенардье не был вполне доволен собой.
— Экая важность! — промолвил он.
В этом возгласе было выражение, с которым Кестльри на Венском конгрессе составлял счет, по которому пришлось расплачиваться Франции.
— Ты прав, Тенардье, так ему и надо, — пробормотала жена, вспомнив о кукле, подаренной Козетте в присутствии ее дочерей, — это справедливо, но уж чересчур много. Пожалуй, он не захочет платить.
— Заплатит, — сказал Тенардье со своим холодным смехом.
Смех этот был выражением глубокой уверенности и авторитета. То, о чем говорилось таким тоном, должно было исполниться. Жена не прекословила. Она принялась убирать столы. Муж зашагал по комнате взад и вперед.
— Ведь я же должен полторы тысячи франков! — добавил он после некоторого молчания.
Он уселся у камина, погруженный в размышления, положив ноги в горячую золу.
— Кстати вот что! — продолжала жена. — Надеюсь, ты не забыл, что я сегодня же выпроваживаю Козетту? Экий урод! Она мне сердце гложет со своей куклой! Право, я скорее согласилась бы выйти за Людовика Восемнадцатого, чем лишний день продержать ее в доме!
Тенардье зажег трубку и отвечал, выпуская клубы дыма:
— Ты отдашь ему счет.
С этими словами он вышел. Едва успел он скрыться за дверью, как появился путешественник. Тенардье тотчас же опять вернулся за ним и притаился за дверью, которая была полуотворена, так что только жена могла его видеть. Желтый человек нес в руках узелок и палку.
— Так рано изволили подняться? — сказала трактирщица. — Разве уже покидаете нас?
Она со смущенным видом вертела и мяла в руках счет. На ее грубом лице сквозило не совсем привычное выражение — робость и совестливость. Преподнести подобный счет человеку, который на вид так похож на нищего, казалось ей несколько неловким.
Путешественник имел вид озабоченный и рассеянный.
— Да, я ухожу, — сказал он.
— У вас, значит, не было никаких дел в Монфермейле?
— Нет, я здесь проездом. Сколько я вам должен? — прибавил он.
Тенардье, не отвечая, подала ему сложенный счет.
Человек развернул бумагу и взглянул на нее; но внимание его, очевидно, было отвлечено чем-то другим.
— Как идут ваши дела в Монфермейле? — продолжал он.
— Да так себе, — отвечала хозяйка, пораженная тем, что не встречает отпора. — Времена тяжкие, сударь, — продолжала она элегическим жалостным тоном. — Так мало порядочных господ в наших краях! Все разная мелюзга, как сами видите. Если бы не перепадало нам изредка таких богатых и щедрых постояльцев, как вы, сударь, то нам плохо жилось бы. Вот хоть бы эта девчонка, чего она только стоит мне — беда!
— Какая девчонка?
— Да та девчонка, вы знаете! Козетта! Жаворонок, как ее прозывают в наших краях.
— А! — процедил он.
— Ну не глупы ли мужики с их прозвищами, — продолжала она. — Девчонка скорее смахивает на летучую мышь, чем на жаворонка. Вот видите ли что, сударь, нам и хотелось бы делать добро, да средств нет. Мы не выручаем ничего, а платежей куча. И за патент, и разные налоги; двери и окна и те обложены! Сами знаете, что правительство дерет страшные деньги. Опять же у меня свои дочки. Нечего мне кормить чужих детей.
Незнакомец отвечал голосом, которому старался придать равнодушное выражение, но который слегка дрожал:
— А если бы вас избавили от нее?
— От кого это? От Козетты?
— Да.
Красная грубая рожа трактирщицы расцвела от восторга и стала еще гнуснее.
— Ах, сударь! Берите ее, увезите, унесите, съешьте, коли хотите, делайте с ней что угодно, и да благословит вас Пресвятая Богородица со всеми святыми!
— Итак, решено.
— Правда! Вы берете ее?
— Беру.
— И сейчас?
— Сейчас. Кликните ребенка.
— Козетта! — позвала Тенардье.
— А пока я расплачусь с вами. Сколько я должен?
Он кинул взгляд на счет и не мог удержаться от удивленного жеста:
— Двадцать три франка!
Он взглянул на трактирщицу и повторил:
— Двадцать три франка!
В выражении, с которым были произнесены эти слова, было нечто среднее между знаком вопросительным и знаком восклицательным. Трактирщица успела оправиться от смущения.
— Ну да, конечно, двадцать три франка, — молвила она с апломбом.
Незнакомец выложил на стол пять монет по пять франков.
— Ступайте, приведите малышку, — сказал он.
В эту минуту выступил на середину залы сам Тенардье.
— Вы должны нам двадцать шесть су, — проговорил он. — Как так! Двадцать шесть су! — воскликнула жена.
— Двадцать су за комнату, — холодно продолжал хозяин, — и шесть су за ужин. Что касается девочки, то мне надо с вами поговорить. Оставь нас, жена.
