Читаем без скачивания 1647 год. Королева Наташка. - Павел Кучер

По-видимому, разговор наедине состоялся нелегкий. К уже знакомым ароматам чеснока, грязи и жира добавился острый запах мокрой псины. Застращал подчиненных ребе. Или, сами перепугались от понимания в какую игру ввязались? Во всяком случае, выглядят — как выжатые… оба мокрые от пота. Хотя, тут не жарко. Драгоценный ящичек с рутилом главарь бережно водрузил на прежнее место стола, поближе к Фрицу. Тот рассеянно кивнул — типа понятно, я оценил. Радушным жестом приглашает обратно за стол… Продолжим?

Оказывается, говорить больше не о чем. Ребе устраивает абсолютно всё. И качество товара, и названная цена, и способ доставки (намек на удобство авиационного транспорта гражданин сионист понял прекрасно)… Его беспокоит только одно. Если Фриц — полновластный хозяин положения, то, причем здесь какой-то ZOG? Я тоже хочу научиться, так многозначительно поднимать бровь, обращаясь к собеседнику с немым вопросом! Дядя Лева понял намек прекрасно и исполнил заключительный номер комедии, хоть вызывай на бис. Умеет шутить с каменным выражением лица… Ему бы в цирке выступать. Изображать честного мошенника. Ни один мускул не дрогнул!

— ZOG уполномочен заявить, — многозначительно выдал он по-русски, что Zionist Occupation Government (сионистское оккупационное правительство) не имеет к этим переговорам совершенно никакого отношения. Я — просто частное лицо, — три полупоклона в сторону иезуитов, гостей и нас с Фрицем.

— Меня тут нет. Скажу больше. ZOG не возражает против организации, силами местной власти, — ещё полупоклон в сторону Фрица, — очередного анклава в Иерусалиме! — новый экспромт? Отец Моринелли эту ахинею старательно перевел. Так и иезуиты в курсе? Римский Папа и Святую Землю Фрицу успел подарить? В наступившей тишине зала отчетливо разносится мягкий шлепок. Тучный раввин таки ухитрился сохранить невозмутимый вид, но с размаху сел на пол мимо стула… Наверное, он понимает славянскую речь.

Лист тридцать четвертый. Большая чистка

Вот и зима. В Европе она непривычно мягкая и многоснежная. В Центральной Сибири — просто лютая. Декабрь… На собственной шкуре начинаю понимать значение терминов «акклиматизация» и «потеря ритма сна». Только в самолете и отсыпаюсь. В перерывах между сеансами связи и работой с документами. Офигеть!

Что у нас русских за мода устраивать перевороты обязательно в холодное время года? Февральская революция… Октябрьская… Ноябрьская… Дубняк же, блин! Трудно выбрать для беспорядков сезон потеплее? Хотя, если с практической точки зрения (как любит подчеркивать Игорь Олегович Матусевич) — то самое оно. Говорят, в Древней Спарте все народные собрания подгадывали проводить на открытом месте в непогоду. Что бы ветер, дождь и холод до костей пробирал. В такой обстановке люди склонны говорить кратко и строго по делу. Ещё говорят, что в чуть менее древней Византии полководцам было рекомендовано воевать осенью и зимой, когда мороз и слякоть проводят резкую черту между дисциплинированной армией и не знающими порядка бандами варваров. Странно… Сколько раз папа цитировал фразу «Любовь солдат к господам офицерам должна быть врожденной» Ярослав Гашек, а я ни разу не подумала, что он действительно в неё верит… Гашек же был юморист!

М-м-м-да… «О покойниках — или ничего, или правду» Древние римляне умели сочинять поговорки. Кто мог подумать, что они все же решатся? Всегда хочется думать о людях хорошо, особенно о родственниках… А оно, вон как вышло. Дался ему этот титул? Ведь пустая же бумажка — меньше чем пыль, на ветру времени. «Приказ номер 1», понимаете ли… «О присвоении пожизненного наследуемого дворянства всем офицерам и командирам действующей армии» Они думали — к ним сторонники кинутся толпой. Если не за званиями, так за «честью»… Царь, князья, графы и герцоги… ханы. Грауль, на поминках, сказал, не называя имен, что если собираешься мерить людей по себе, то сначала надо внимательно посмотреть в зеркало. Обидно получилось. Сердечный приступ… На 52-году жизни… Перенервничал. Дурацкая смерть. Одно облегчение — быстрая.

А всё из-за этого чертова золота. Точнее — из-за моего годового отчета… Ну, полагается! Конец ноября, время подводить итоги финансового года. Проект-то общий. Ангарск включил наш вклад в валютный баланс. Не раскрывая постатейно источники дохода. Просто перечислили, общим списком, наличные золотые запасы по разным анклавам. И вышло, что доля хранилища в крепости Розенберг составляет почти три четверти от всей массы драгметалла Союза. Откуда нам было знать, что подготовка мятежа вступила в завершающую фазу и дело только за поводом? Или, как в данном случае получилось, тем, что удастся выдать за повод? Вы сумеете, в нескольких словах объяснить, почему новоиспеченный форпост в Центральной Европе оказался по объему золотого запаса в абсолютных лидерах? Соколов не сумел. Прибыль же, не недостача. И? Мятежники, сдуру, решили, что это — превентивный вывоз ценностей за границу, на случай Гражданской войны… Блин!

На инженерной психологии нам объясняли, что в проектах, где занято много народа, часто, на ровном месте, возникают конфликты. Так и здесь… Совершенно нормальная производственная ситуация, когда одно из подразделений вдруг оказывается впереди остальных, хотя, по всем планам и прикидкам, оно там никак не могло оказаться. Первая реакция — это мошенничество! Коварный умысел! Если не хуже. А тут ещё замешана политика. То есть — скандал, так или иначе, был неизбежен. Сорванный путч — пошел довеском. Что неясно?

Принцип домино. Без училища на Эзеле и немецких беспризорников, не было бы в этой истории Фрица. Без Фрица — не было бы иезуитов. Без иезуитов было чудовищно трудно выгодно толкнуть рутил в Европе, да и самого рутила, всего тройку лет назад, имелось далеко не в изобилии. Без скандала в Амстердаме никто бы на него и внимания бы не обратил… Без пражских ашкенази снять сливки с европейского рынка драгоценных камней было невозможно. И так далее… Нормальное развитие масштабного проекта… После долгих усилий — блистательный прорыв. В реальности Земли-1, если верить литературе, «прорвавшихся» обычно сажают. Или снимают с должности. Что б не считали себя самыми умными. Здесь вроде и мир другой, и времена другие, а психология — та же самая. В условиях подготовки к военному перевороту всякая неожиданность кажется дико подозрительной. Особенно — десятки тонн «левого золота», оказавшиеся в далеком западном анклаве. Соколов мог говорить что угодно, ему не хотели верить. Аргумент железный: «А почему мы раньше так не могли?»

Папе и на этот раз повезло… Прямо как Пушкину, которого друзья-декабристы не взяли на Сенатскую площадь… А может быть (и похоже!) — его намечали в посредники? Как-никак, аж целый тесть «признанного мировым сообществом» феодального владыки. Единственного из, кстати… Княжеский титул Соколова, как и его императорские регалии, больше для внешнего употребления и красного словца. Как был он Председатель Верховного совета, так и остался. У нас бессословное общество. Кстати, не папу ли они планировали сделать царем? А что? Запросто! Свет отраженной легитимности Фридриха Оттона IV озарил бы, так сказать, убогое, по европейским меркам, «Ангарское царство». И никаких проблем с «признанием в свете»… Да-с…

Я прилетела в Ангарск, аккурат на 9 дней. Впервые мы сидели за столом, в непривычно тихом доме, без папы. На его месте — пустая тарелка и рюмка, накрытая кусочком хлеба. Друзья, по очень веской причине, не пришли. Кого-то уже успели расстрелять, кого-то ещё по тайге гоняли… Папу, официально, никто ни в чем не обвинял, но факт есть факт. Представителем от руководства явился один Грауль. Тоже — компромисс. Ни свой и не чужой… Первым произнес нейтральный тост, поковырялся в тарелке и минут через десять — откланялся… Прочие гости тоже не долго задержались. Вроде у всех дела… И хоронили без воинских почестей — гарнизон поднят по тревоге. Не до церемоний. Остались вдвоем. Кусок в горло не лез, но и слез не было. Мама ушла к себе. А я — убрала со стола и долго ходила, одна, по знакомым комнатам, слушая завывание метели за окнами (да, не Германия, тут зима настоящая). Потом — уселась в папином кресле, положила на колени кошку и тупо её гладила, глядя на стоящую, на столе собственную детскую фотографию, в латунной рамке… на никелевый блеск номеронабирателя… Всё казалось — вот, сейчас, телефон зазвонит и скажет веселым папиным голосом — «Ната, привет! Как добралась? Скоро буду!» Один раз аппарат звонко тренькнул. Наверное, на миг замкнуло раскачиваемые ветром провода. Словно последний сигнал — детство кончилось… Разбирать бумаги у меня не хватило духу. Хотя, собиралась. Надо! Буквально за шиворот подняла себя на ноги. Опорожнила на кровать папин тревожный чемоданчик, вывернула туда содержимое ящиков письменного стола, не глядя защелкнула замки. Кому надо — пусть сами разбирают. А что не имеет значения — пусть вернут. Ничего не хочу знать! Вот.