про вас.
* * *
— Как поживает твоя жена? — Интересуется владетель Эшбахта.
— На вид — счастлива. — Отвечает ему племянник. — Нянчит детей, занимается обстановкой в новом доме. Я дозволил ей самой выбрать мебель, оббивку для спальни… — Тут Бруно смеётся. — Кажется зря…
— Ах, вам что женщина не сделает — то всё зря… — Тут же в их разговор вступает баронесса. Вроде, как и со смешком, но в то же время в её голосе слышится упрёк. Она по своей манере вечно норовит усесться в гостиной, якобы с рукоделием, но на самом деле, чтобы слушать разговоры мужчин.
Волков бросает взгляд на супругу почти сардонический: уж как нам только жить без ваших замечаний, госпожа моя, а Бруно кивает и улыбается ей вежливо, всё-таки тётушка. А Волков и продолжает:
— А как дети? Не болеют?
— Слава Богу. — Говорит племянник. И тут вспоминает. — Ах, да… Две недели как, были у меня Брухты, подписал с ними договор на обручение, обещал отдать старшую мою, Терезу, замуж за их Антона. Если передумаю, придётся выплатить пять тысяч талеров.
— Ах! Вы обручили Терезу Клотильду? — Восклицает Элеонора Августа снова забывая про свою вышивку. — И сколько же девочке, пять уже?
— Да, почти, — отвечает ей племянник. — Договорились, что дети обвенчаются, как Терезе будет не менее шестнадцати.
— И кто же эти Брухты? — Спрашивает генерал. Вообще-то ему не нравится, что племянник сам, даже не посоветовавшись с ним, принанимает подобные решения, ведь как не крути, а старшая дочь Бруно, носит фамилию Фолькоф. И барону не хотелось бы, чтобы его в подобных вопросах ставили его в известность постфактум.
И Бруно Фолькоф сразу уловил недовольство дяди. И посему принялся объяснять:
— Брухты — это соль. У них склады в Рюммиконе, удобный для вязки плотов берег ниже Рюммикона, а ещё и в их собственности весь южный склон Алерхальдской долины, там и лес, и хорошие пастбища, сыроварня и лесопилка на реке. В Алерхальде Брухты большая сила. Они уже не первый раз просили меня об обручении, да я всё тянул, но Клаус, (так обычно Бруно называл своего тестя Николаса Адольфа Райхерда) просил не пренебрегать ими. Говорил, что они нам нужны. Вот я и согласился.
— Не забывай, что ты и твои дети носят фамилию Фолькоф, — напомнил племяннику барон, выслушав всё это.
— Я никогда не забываю о том, дядя, — отвечал генералу племянник со всей серьёзностью.
И тогда генерал поворачивается к супруге, и та, зная его не первый год, сразу понимает его:
— Что? Опять изгнать меня желаете, господин мой?
— Госпожа моя, нам с племянником надо поговорить о делах. — Отвечает ей Волков.
— Так говорите, — о, как же женщине не хочется уходить. — Я же вам не помеха.
— Вам будет скучно, — настаивает супруг, и лишь после этого, собрав вышивку, баронесса с недовольным лицом покидает гостиную.
Глава 46
— Во сколько тебе обошёлся новый дом? — Интересуется барон, проводив взглядом супругу.
— С окнами, паркетами, обивкой и мебелью… — Бруно прикидывает. — В тринадцать с половиной тысяч.
— О… — Волков уважительно качает головой, а сам думает, что дом Бригитт Ланге получше будет. — И что же, ты выводил деньги из оборота?
— Ни в коем случае, дядя, я занял пять восемьсот.
— У кого же?
— У тестя. — Отвечает Бруно. — Он дал мне их без расписок, может забудет про них вовсе. Во счастье дочери и внуков.
Генерал в этом сильно сомневается, но ничего на сей счёт не говорит, и переходит к делу:
— Мне нужны деньги, Бруно, много денег.
Племянник, не говоря ни слова, расстёгивает колет и достаёт из-под него сложенные в четверо три листа жёлтой, плотной бумаги. Разворачивает и протягивает их дяде:
— Это отчёт по нашим делам за первую половину года.
Волков берёт бумаги, но даже не заглядывает в них, просто кладёт их на стол и прижимает бумаги ладонью.
— Ты знаешь, в Эвельрате есть одно купеческое подворье, то представительство Туллингена.
— Туллингена? — Кажется Бруно не осведомлён об этом подворье. —
И чем же они там торгуют?
— Оловом… Главный их товар олово.
— Ах, это… — тут племянник и вспоминает. — Это да, об этом я знаю, Туллинген, конечно… Они на реке единственные у кого есть олово, они очень богаты. Мы не лезем в эту торговлю только потому, что у нас нет лишних средств, но я знаю, дядя, что это очень прибыльное дело. Я знаю, что лодки за оловом приходят из нижних земель всё время. На пристани в Лейденице, до фрахта, пудовая чушка олова стоит сто шесть талеров.
Волков кивает: да, да… Где-то-так. И продолжает:
— Они, эти туллингенские свиньи, ограбили меня, когда я вышел из ущелья Тельвис. Забрали два воза серебра, у меня даже не было возможности его посчитать, я торопился… — И тут генерал по изумлению на лице племянника понял, что тот уловил смысл этой беседы… — Да, я собираюсь воздать этим свиньям. Собираюсь забрать у них всё!
— О… Но это же… — Бруно не хотел, конечно, указывать своему знаменитому родствестнику… — Но, дядя, мне кажется, в Ланне, могут на то обозлиться.
На что дядя отмахивается пренебрежительно:
— То не твоя забота, ты думай куда нам то олово деть?
— Куда деть? — Бруно задумывается, но всего на мгновение. — А сколько же его будет?
— Не знаю точно, две тысячи пудов, или три.
— Мы его продадим. — Говорит, наконец, племянник. — Авось не зерно, амбары ему не нужны, пусть себе лежит и продаётся потихоньку. — И он прикидывает. — Две тысячи пудов, по сто шесть талеров… Это много больше, чем два воза серебра. — И в восхищении качает головой. — Уж ответят туллингенцы за свою наглость, так ответят.
Но дядя возвращает его на землю из мечтаний:
— Я не хочу месяцами распродавать это олово, я хочу отдать его сразу. Сразу получить деньги.
— Ну, если отдавать его с хорошими скидками… — Начал было племянник.
— По сто талеров за пуд, — сразу перебил его барон. — И больше ни крейцера я не уступлю.
— По сто талеров за пуд, —
