неприятно глядеть на труп убитого нами врага.
Я приеду через два дня после этого письма. Итак, опять я увижу свой злополучный дом. Я понял, что случилось: мой сын умер.
XCII
От Октава — Фернанде
Лион
Я подчинился твоей воле и по-прежнему думаю, что должен был так поступить; но дальше я не поеду: расстояния в десять миль достаточно для того, чтобы между им и мною установились мир и тишина. Почему ты боишься за меня?
Не думаешь ли ты, что Жак замышляет отомстить мне за мое счастье? Но для этого он слишком великодушен и слишком рассудителен. Я согласился уехать, так как Мое присутствие было бы ему неприятно, а мне видеть его менее тяжело, чем он полагает. Я ведь не могу чувствовать за собою действительные грехи против него: он вполне мог помешать мне согрешить, на его стороне были и правда и сила. Я не совершил воровства, воспользовавшись сокровищем, которое он мне оставил. Разве это преступление — бороться против тех, кто безразличен к наносимому им ущербу, или настолько великодушен, что просто его не замечает? Если это — свойство возвышенной души, как ты считаешь, тем больше у меня оснований с удовольствием увидеться с Жаком и самым дружеским образом пожать ему руку. Ничего я не понимаю в ваших тонких чувствах: все они возникают по причине ложных идей, которые ты воспринимаешь от окружающих и мучаешься из-за них, как будто еще мало ты была несчастна. Бедная моя девочка! Оплакивай жестокие утраты, постигшие тебя; я оплакиваю их вместе с тобой, и ничто не утешит меня в горьких сожалениях о смерти твоей дочери, даже… О моя Фернанда!.. Даже то событие, которое, как тебе кажется, увеличивает число твоих несчастий, тогда как я считаю его благодеянием небес и как бы доказательством их примирения со мною. Позволь же моему сердцу радостно биться при этой мысли, позволь мне предаваться мечтам, строить радужные планы. Несомненно, родится девочка, и мы назовем ее Бланш, в память умершей; у нее будут хорошенькие глазки и белокурые волосики, как у твоего маленького ангелочка, так похожего на тебя. Вот увидишь, новая Бланш будет вылитым портретом прежней — такая же прелестная, такая же ласковая, такая же капризная, но более крепкая; ведь дети любви не умирают: Бог дает им долгую жизнь и ниспосылает им больше здоровья, чем детям, рожденным в браке, потому что он знает, как много им нужно силы, чтобы сопротивляться бедствиям в той жизни, где им оказывают плохой прием. Пусть все это подтвердится на твоем ребенке. Неужели ты будешь плакать над ним, вместо того чтобы поцеловать его в тот день, когда он появится на свет? Ах, если ты примешь его с горестью, если ты оттолкнешь его, если ты откажешься любить его, потому что не Жак стал его отцом, отдай его мне, и пусть провидение покинет его: я беру на себя заботы о нем; я прижму его к груди, буду кормить его козьим молоком и плодами, как отшельники старых хроник, которые мы с тобой недавно читали вместе. Он будет почивать рядом со мной, будет засыпать под звуки моей флейты; я воспитаю его и разовью в нем те таланты, которые ты любишь, и те достоинства, которые тебе нужно будет найти в нем, для того чтобы быть счастливой. А когда ребенок вырастет и уже сможет хранить свою и нашу тайну, он придет обнять тебя и скажет:
— Меня зовут Октав, другого имени мне не нужно: именем вашего мужа я бы меньше дорожил, и оно было мне ни к чему. Я чту, уважаю вас: вы не пожелали ложью обеспечить мне положение в обществе, вы не дали мне в наставники человека, для которого я никто; меня воспитал мой отец, и он научил меня обходиться без денег и без покровительства. Мне нужна только нежность, дайте мне ее; я никогда не назову вас своей матерью, но поцелуйте меня потихоньку в лоб, и я познаю все радости сыновней любви.
Скажи, ты оттолкнешь его, когда он обратится к тебе с такими словами? Тебе неприятно будет иметь в нем лишнего друга? Он Тебе доставит только одну заботу — скрывать от мужа его существование. Но и в настоящее время и в дальнейшем что будет очень легко, и мне непонятно, почему ты тревожишься. Тебе стало горько, что ты не сможешь открыто признать ребенка своим и ввести его в общество? Но подумай, дорогая Фернанда, ведь Жак вдвое старше тебя; нельзя закрывать глаза на то, что по законам природы ты должна намного пережить его, и придет время, когда ты станешь свободна. Но и до этого может случиться многое — любое происшествие, любое несчастье, — которое соединит нас. Неужели ты думаешь, что я и через десять, через двадцать лет не буду по-прежнему у твоих ног и что я не почту величайшим счастьем сказать обществу:
— Эта женщина принадлежит мне; я завоевал ее своими мольбами, упорством, грехами своими, любовью своей; и если я запятнал ее репутацию, то по крайней мере не бросил ее, как это делают другие. Я остался с нею; вся жизнь моя протекла по воле ее мужа, который, несомненно, хорошо умел драться на дуэлях и мог в любую минуту прийти и зарезать меня в объятиях своей жены. Я оставался возле нее, готовый дать удовлетворение оскорбленному супругу или защитить его жену в случае необходимости; я посвятил каждое мгновение своей жизни той, которая однажды принесла себя в жертву мне. Я начал с того, что добился обладания ею неотступными преследованиями, а кончил тем, что заслужил своей нежностью ее любовь? теперь она законно принадлежит мне. Пусть же люди признают наш союз, против которого они тщетно боролись.
Ты хорошо знаешь, Фернанда, что моим чувствам ты можешь верить; все остальное зависит от провидения, и оно будет на нашей стороне, не сомневайся. Так уж нам на роду было написано: встретиться, понять и полюбить друг друга. Случай в конце концов покоряется любви; силы притяжения преодолевают все препятствия, и магнит притянет железо в недрах земли, вопреки разделяющему их граниту. Бедная трепещущая возлюбленная, приди в мои объятия, я защищу тебя от всего мира. Бедная скорбящая мать, утри свои слезы: дети, которые будут у нас с тобой, не умрут!
Не теряй надежды, вспомни, какие чудесные дни были у нас среди самых мучительных тревог. Когда мы бываем в объятиях друг друга, разве не исчезаем мы
