- Мы благородные рыцари, - вставил Гарет.
- Разумеется, раз до сих пор меня не убили.
- Нас заперли. Если укажете второй выход из церкви, святой отец, очень обяжете и облегчите жизнь двум людям, вся провинность которых, в том, что они принесли весть о кончине здешнего господина его вдове и сыну.
- Как! Еще посланцы от Филиппа?
- На этот раз настоящие.
- Можете подтвердить?
- Да. У меня есть письмо, собственноручно написанное Филиппом незадолго до смерти. Но я отдам его только в руки вдовы.
Старый священник переводил взгляд с Роберта на Гарета и не спешил продолжать разговор. Из-за аналоя, от своей двери он не отходил. Роберт догадался: дернись, осторожный кюре юркнет в свою норку. Выспрашивай тогда подробности у дубовой двери. Роберт сделал несколько шагов назад и потянул за собой Гарета.
- Вы действительно не похожи на нынешних хозяев Барна, - наконец прошамкал старик. - Но на какие только козни не способен дьявол и его присные!
Вместо ответа Роберт широко перекрестился. Однако настороженности в глазах визави не убавилось.
- Этим, наверное, можно убедить деревенского простака. Сколько раз ты, рыцарь, видел, как крестится недостойный? Молчишь! Хотя и хорошо, что молчишь, значит, что-то понимаешь.
- Нетрудно понять.
- Ага, ага. Нетрудно говоришь? А мне вот наоборот. Затем и время тяну, стараюсь разобрать, кто вы такие. Назовитесь.
- Рыцарь Роберт… бывший граф Парижский.
- Рыцарь штурма Гарет. Шевалье де Гильен, вассал.
Белые, похожие на жиденькие кустики брови старого священника полезли вверх. И сам он, следуя за ними, стал выдвигаться из-за аналоя. В слезящихся старческих глазах oсталось одно только искреннее удивление.
- Я тебя вспомнил. Вспомнил! Ты-то, конечно, нет. Сколько нас тогда наехало! Я вспомнил, как ты вел Филиппа из часовни под благословение.
- Вы приезжали на посвящение?
- Приезжал.
Он уже весь стоял перед нежданными гостями. Махонький, очень, очень старый.
Голова лысой макушкой едва доставала до плеча и так не высокому Гарету. Шкура, наброшенная поверх старой рясы, делала его больше похожим на древнего лешего, нежели на служителя церкви.
- Пойдемте ко мне. Чего тут мерзнуть.
За низкой, кое-как протиснуться, дверью оказалась квадратная комната шагов семь в длину. Кроме скамьи прикрытой старыми, но чистыми шкурами, был еще стол со стопкой книг, рядом с книгами, хрупкой, неустойчивой горкой возвышались сложенные друг на друга свитки; вдоль стен - узкие лавки под пестроткаными покрывальцами; камин небольшой, но почти без копоти - хорошая тяга - и маленький окованный сундучок в углу.
- Последние дрова сегодня извел. Как знал, что тепло пригодится не только моим старым костям, но и добрым людям. Проходите к огню, да скамейку подвиньте.
Самому мне не под силу.
Тепло помаленьку прогоняло озноб. Роберт рискнул и стащил опостылевшую кольчугу.
Волглый гамбизон парил и вонял псиной. Следом разоблачился Гарет.
- Как приехала дама эта, так и сижу взаперти. Кто хлебца занесет, молочка…
Ребятишки дров по поленцу натаскали.
- А служба?
- Да какая служба! Второй меся, почитай, света дневного не видел. Свечей полный сундучок был. Скоро кончатся. Не велели мне выходить.
- Грозились?
- Кабы просто грозили… Меня уже, поди, на том свете заждались. Радости-то будет, когда со своей Агнессой встречусь. Мне что? Мне щелчок в лоб - и готов.
Они грозили маленького Филиппа в мою келью затащить и… - старик всхлипнул. По круглым в красных прожилках щекам потекли слезы. - Изведут они его, если уже…
Кто же думал, что так все обернется? Жили тихо, никого не обижали, соседям помогали. Франкон у нас прижился.
- А что, нападений за все восемь лет не было? - спросил Роберт скорее, чтобы отвлечь старика, нежели из любопытства.
- Было конечно. Только не серьезно все. Людишки мелкие, отребье. Отряд, которым христопродавец Герик командует, исправно такие шайки гонял. Кто и до стен не дошел: вилланы пугнули. А чтобы оружные баронские люди по-соседски поживиться наехали - нет. Места у нас глухие, трудные, народу мало. Да и кто против Барна пойдет? Охо-хо.
Старичок, успокоившись, заговорил плавно без обидных старческих остановок, за которым прячется забытое слово. Привычное северное наречье тем не менее звучало странно, и Роберт, наконец, эту странность уловил:
- Давно вы с юга?
- А?
- Давно в этих краях? Говорите не как местные, мягче.
- Ах, да, да. Давно.
- Откуда, если не секрет?
- Из Марселя. Ты бывал в Марселе?
- Пришлось.
- Город у моря. Ты видел море?
- Да уж. Навидался.
- Маленький приход на самой окраине. Зелень, тепло, запах рыбы… - старый капеллан смотрел в огонь. Последние желтые язычки еще вспархивали над черными комочками углей, но среди них все чаще и чаще проскакивали синие шающие огоньки.
Лицо успокоилось, даже чуть разгладилось.
Что заставило человека покинуть теплый гостеприимный юг и удалиться сюда? Долг, страх, любовь? Спрашивать бывший граф Парижский не стал, по себе зная, каково отвечать на назойливые вопросы праздных любознатцев. Старик сказал сам:
- Давно. Когда проклятый Гильдебрандт призвал, изгонять женатых прелатов, я со своей семьей жил в Марселе. Жили тихо, скромно, ладили с округой. Кому помешала моя Агнесса? Я любил ее и Спасителя любил, и благодарил каждый день за это счастье. У нас родилась дочь. Потом пришла толпа. Толпа это не люди. Это не отдельные люди. Это зверь не знающий ни стыда, ни сострадания, жаждущий только одного: разрушать. Нас выволокли из дома и бросили в телегу. Я успел накинуть сутану, Агнесса была в одной рубашке. С меня сорвали крест, били. Ее… тоже били вначале, потом стащили с телеги. Я скорчился, закрывая собою дочь. На спину летели камни и удары палок. Я молил Господа только об одном: сохранить жизнь нашему ребенку. Пусть меня размажут по мостовой, но за что должно принять смерть невинное дитя?
К нам в телегу кидали еще людей: взрослых, детей. Кто-то бежал за повозкой и выкрикивал: 'Жанвье! Жанвье!' А потом телега застряла. Ее загнали в узкую улочку, и борта заклинило. Лошадь хлестали, она плакала, но не могла сдвинуть повозку.
Это нас и спасло. Толпа, во главе которой бежали самые озверелые, уже пьяные от вседозволенности, схлынула. Задние выпрягли лошадь и бросили нас. Думаю, они бы и так нас бросили, потаскав еще по городу и вдоволь наиздевавшись - стихия никем не управляемая, только поднятая неправедной рукой.
Агнессу я нашел только через два дня. Она была жива, но не могла идти. Когда она поднялась на ноги, мы двинулись на север. Наш дом был осквернен. Приход отдали другому священнику. Меня поставили перед выбором: изгнание или отказ от семьи. Я выбрал первое. Думал уйти подальше, в глушь, найти маленький приход… Но новые веяния уже достигли центральных графств. Мы пошли дальше. Агнесса плакала, просила бросить ее и Кати. Но ни за что, граф, даже под страхом отлучения я бы их не бросил. Тебе, молодому, наверное, странно и смешно слышать слова любви из уст древнего старца, но я их скажу. Никогда я так не любил свою жену как тогда, в годы скитаний. Оборванную, усталую, поруганную… А Бог, рыцарь, Он и есть любовь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
