Читаем без скачивания Полководцы Древней Руси - Андрей Сахаров

Вместе с Владимиром со своей дружиной уходил из Киева и Ростислав. Его путь лежал в Переяславль.

Сыновья Всеволода едва успели доехать до своих городов, как Святополк отнял у Мономаха Смоленск. Туда был посажен сын бывшего великого князя Святослава, брат Олега — Давыд Святославич, обретавшийся некоторое время в Новгороде, Смоленск, давно бывший в руках Всеволодова дома, отошел теперь к Святославичам.

Мономах не противился. Он лишь сказал своим людям, что великий князь волен делить столы, сводить с них и ставить князей-изгоев. Сам же про себя думал, что вновь на Руси начинается борьба за власть и какова будет судьба его самого в этой борьбе, сказать наперед невозможно. Теперь нужно лишь крепко держаться за свои отчины — Чернигов, Переяславль, Ростов, Суздаль, помогать сыну в Новгороде.

При мыслях о Чернигове в душу закрадывались страх и неуверенность: ведь город-то это прирожденный Святославичей. Сейчас оп, Мономах, в силе, но случись что — вновь появится около Чернигова Олег, предъявит свои нрава. А тогда — новая война, новое братоубийство. Чернигов Владимир без боя не отдаст.

Из Киева шли вести о том, что не все смысленые киевляне приняли Святополка. Старая дружина, служившая еще прежним великим князьям, встретила его настороженно. Да и кто он был ей — ничем себя не проявил Святополк в воинском деле. Затаились против него и печерские монахи, ставшие в последнее время, особенно после перенесения мощей Феодосия и постоянного внимания Всеволода к монастырям, гораздо ближе к Всеволодову дому. Святополк же старался заручиться поддержкой живших в Киеве греков. Завязывался новый узел вражды и ненависти вокруг великокняжеского стола. А пока же все князья закрылись в своих городах, и никто из них в эти дни уже не зависел от другого. В Киеве сидел Святополк, который хотя и числился великим князем, но осуществлял власть, по сути, лишь над Киевом и Туровом. В Чернигове закрылся могучий Мономах, располагавший сильной ратью и уже всерусской военной славой. Тщетно было бы слать ему из Киева приказы. Напротив, в те весенние дни 1093 года именно Чернигов стал центром всерусского притяжения. Здесь стягивались все нити влияния на дела внутренние и внешние, сюда скакали гонцы из разных городов с вестями, тянулись купцы с товарами и новостями.

Олег сидел в Тмутаракани и не подавал голоса. Ростиславичи прочно овладели Теребовлем и Перемышлем и, кажется, вовсе перестали признавать Давыда Игоревича. Никто до времени не вмешивался в чужие дела, каждый блюл свою отчину. Старый Ярославов завет о единстве всей Русской земли в эти дни рухнул сам собой, и не было силы, которая могла бы после смерти последнего Ярославича вернуть это единство.

И вновь ожило дикое поле.

Едва жаркое солнце подсушило землю, в Киеве появилось посольство от левобережных половцев.

В половецких вежах внимательно следили за жизнью на Руси. Знали, как мучилась Русь от жары и бескормицы в 1092 году, а теперь как распадалась она, откладывалась от Киева, как запирались князья по своим городам, подозрительно приглядываясь друг к другу, ненавидя и завидуя. Весть о смерти Всеволода вызвала в диком поле ликование: упала сильная десница воина и правителя, ослабли узы, стягивающие русские рати. Мономах же отодвинут в сторону и уже не имеет прежней власти.

Половцы потребовали от Святополка возобновления мира, а это означало передачу им золота и тканей, скота и одежды. Так покупался мир и прежде, так платили им Изяслав и Святослав, Всеволод и Мономах. И теперь они требовали новых платежей и грозили, что в противном случае двинут свою конницу в Русь.

Они стояли перед Святополком в его княжеской гриднице, гордо молчали, передав великому князю свои требования, а он растерянно смотрел на своих приспешников, пришедших с ним из Турова, людей неопытных, неискушенных, и не знал, что ответить половцам. Отказ означал бы нашествие. Принять условия степняков значило бы нанести большие убытки. При одной мысли о том, что надо будет расставаться с золотом, драгоценными сосудами, наволоками и прочим, великий князь испытывал большое раздражение. С детства он мучился, если ему приходилось отдавать что-либо; с годами эта привязанность ко всякому рухлу, к любому богатству укрепилась в нем необычайно.

Он выслал послов в сени и обратился к своим советчикам. Те подступили к Святополку: «Не позволяй, князь, грабить нас, отобьем поганых, в пору б послов». Святополк и сам в глубине души решил, что лучше всего запугать половцев — ведь били их прежде и Всеволод, и Владимир Мономах, и пленяли многих.

Послов схватили и бросили в темницу. Это означало войну.

Мономах яростно метался в своем Черниговском дворце. Близкие люди никогда не видали его в таком волнении. На щеках его горели красные пятна, он сжимал кулаки, потом бил кулаком одной руки в ладонь другой, снова сжимал пальцы. Он клял Святополка, этого тщеславного, жалкого скупца. Как можно было сейчас бросать вызов половцам! Когда Русь неустроенна, раздробленна, только что пережила бедствие и нашествие иных половецких колен; когда в Киеве едва ли наберется до тысячи дружинников и князья отсиживаются по своим городам, не мысля о помощи. Прежде всего Святополк, не посоветовавшись с ним, ставит под удар переяславские земли.

Мономах срочно послал гонцов в Киев, чтобы передать великому князю: пусть купит мир у половцев любой ценой, пусть не жалеет золота и поволок, иначе быть беде. А с юга в Киев другие гонцы несли уже иные вести: половецкие вежи пришли в движение и устремились на Переяславль и на Торческ.

Напрасно Святополк теперь пытался задобрить послов, непременно старался угостить их в своих хоромах. Те угрюмо молчали, просили отпустить их восвояси.

Послов отпустили. В княжеском дворце продолжались споры. Старые киевские вельможи уговаривали Святополка опомниться, говорили, что нет сейчас у Руси сил, чтобы отбить половецкий выход, что, по сведениям сторож, лишь Торческий городок обступили не менее восьми тысяч половцев, в Киеве же есть всего тысяча дружинников. Другие же, молодые люди, спорили, говорили, что и тысяча хороших воинов могут одолеть поганых.

Старые мужи просили Святополка не слушать несмысленых, повременить с ратью, но великий князь заупрямился, заявил: «Могу против них встать». Тогда его стали упрашивать: «Если бы ты выставил и восемь — тысяч, и то не слишком много: земля наша оскудела от рати и от продаж. А ты обратись к брату своему Владимиру, чтобы он тебе помог». На этот раз Святополк послушал совета и послал гонцов в Чернигов, прося брата собирать воев и вызвать к Киеву переяславскую дружину Ростислава.

Мономах встретился со Свято пол ком в своем родовом Михайловском монастыре на Выдубечах.

Они сидели друг против друга в старой Всеволодовой гриднице — великий князь, суетный, улыбающийся, напряженный, и Мономах, спокойный, бледный от ярости и негодования. Котора между князьями началась сразу. Мономах выговорил брату за то, что тот заточил послов, навлек половцев на Русь, пожалел для них даров, не послушал смысленых киевлян, не сослался с братьями, как это обычно делали великие князья прежде, готовясь к войне. Святополк отвечал Мономаху гордостью и дерзостью.

Киевские бояре стали увещевать князей, просить их примириться, не губить землю своей ссорой, объединить рати, а уже потом, после того как отобьют половцев, разбираться в своих обидах. Первым внял просьбам смысленых людей Владимир. Он замолчал, а потом, подумав немного, сказал Святополку, чтобы мирился с половцами, слал к Торческому городку посольство, что сил мало и воевать нынче опасно. Святополк не соглашался, отвечал, что половцев сейчас уже не замирить, что для покупки мира надо отдать много золота и драгоценной утвари и проще будет собрать силы и отбить половецкий выход. Владимир не соглашался. Святополк упорствовал, стыдил Владимира, что тот испугался поганых, ленится подняться в поход. Святополк пообещал Мономаху, что после того, как войско соберется и отгонит половцев, он готов купить у них мир на последующие годы. Задетый речами брата, Владимир в конце концов согласился. Братья дали друг другу клятву выступать едино и подкрепили ее тут же при боярах крестным целованием.

Прямо из Выдубеч Святополк, Владимир и присоединившийся к ним Ростислав отправились в Печеры к гробу преподобного Феодосия, помолиться и попросить благословения у игумена. Святополк и Владимир пошли к церкви, а Ростислав со своими людьми не захотел идти к преподобному, остановился на берегу Днепра. В это время к воде проходил печерский старец Григорий вымыть сосуд в Днепре и набрать свежей воды, и люди Ростислава стали потешаться над ним и срамить его. Григорий остановился в печали, посмотрел на них и изрек: «О чада мои, вам бы нужно иметь умиление и многих молитв искать, а вы зло делаете. Не угодно это богу. Плачьте о своей погибели и кайтесь в согрешениях своих, чтобы хоть в страшный день принять отраду. Суд уже настиг вас: все вы и с князем вашим умрете в воде».