После пересечения Ла-Манша Азеф, ненадолго оставив подругу, отправился в Глазго, где строился крейсер «Рюрик». Собственно говоря, он уже был спущен на воду — велись завершающие работы. В Глазго уже находился русский экипаж корабля.
И вот где-то в мае штабс-капитан Костенко, член ПСР, доложил Натансону, что на корабле, во-первых, есть революционная организация, готовая к мятежу и «захвату Кронштадта», а во-вторых, три матроса, которые, как ему кажется, лично готовы были бы участвовать в цареубийстве при приеме корабля. Но, разумеется, надо было выбрать что-то одно. Либо восстание, либо грандиозный, ключевой теракт.
Нетрудно догадаться, что понравилось старому народовольцу Натансону. Ситуация «междуцарствия» открывала гораздо больше возможностей, чем очередной морской мятеж.
Разумеется, дело было поручено Азефу. Но он не спешил доложить об очередном замысле террористов Герасимову. Может быть, потому, что на сей раз замысел выглядел более реалистичным, чем прежде? Или — почувствовал, что под ним, Азефом, начинает гореть земля?
Непосредственно проектом занялись Савинков и выехавший из России Карпович. Они встретились с Костенко и тремя матросами. Оказалось, что сам Костенко и матрос Поваренков — явные сторонники восстания, к идее террора равнодушные. Квартирмейстер Котов был книжник, пропагандист по призванию, больше всего интересовавшийся аграрным вопросом.
Оставался машинист Герасим Авдеев. Когда Савинков и Карпович заговорили с ним о личном участии в теракте, тот сперва отказался, а потом, «подумав всю ночь», изменил свое мнение и все-таки сказал «да».
Первоначальный план заключался в том, что террорист, например, Карпович или Савинков (с помощью Авдеева), проберется на корабль в Глазго, доедет до Кронштадта и там… Место в рулевом отсеке, в котором можно скрываться, было как будто найдено, но сразу же возникло много вопросов. Как террорист проберется на судно, как, сидя на корточках, проведет в крохотном закутке несколько дней, как после этого поднимется по отвесной лестнице с пудовой бомбой в руках… (Речь шла именно о бомбе, о том, чтобы разрушить часть корабля: ведь посторонний человек не сможет подойти непосредственно к царю. «Побочные потери», конечно, исчислялись бы десятками человек.)
Думали о том, чтобы проникнуть на судно в Кронштадте. Но нет — рейд охранялся миноносцами.
И, наконец, третий путь. Покушение совершает непосредственно Авдеев. Он сам вызвался. Сначала Савинков отказал ему («вы еще не примирились с необходимостью умереть»). Но матрос настаивал на своем. В июле в Глазго приехал Азеф. При трех вождях Боевой организации Герасим Авдеев вновь повторил: он лично выстрелит в императора.
Это упрощало дело.
То есть… для кого упрощало? Для Азефа?
В воспоминаниях Савинкова, написанных в начале 1909 года, выбор именно этого варианта покушения выглядит необходимым и неизбежным. А уже полгода спустя, давая показания перед партийной комиссией, он склонен возложить вину на Азефа:
«Все эти обсуждения, несмотря на то, что Азеф лично входил на корабль и рассматривал разные дырки, — на меня сделали тогда такое впечатление, что какой бы план ни был предложен, Азеф его все равно разобьет… На второй или третий день этих заседаний я не удержался и сказал об этом Азефу в очень резкой форме. Что „ничего мы тут не сделаем, а вот будь здесь максималисты, они бы сумели сделать, а мы только языком треплем“»[262].
Хотел ли Азеф сорвать покушение? Он мог это сделать. Достаточно было одного письма Герасимову — и Николай II просто-напросто не явился бы под благовидным предлогом на церемонию приемки корабля. Азеф получил бы очередную служебную благодарность. Может быть, премию. Удавка на его шее в ПСР затягивалась бы тем временем все туже. Но ведь… всегда можно купить билет в Новую Зеландию?
Впрочем, это праздные разговоры. Азеф не написал этого письма. Он пошел на риск.
Авдееву был назначен дублер, вестовой Каптелович. Оба получили оружие и инструкции. Каптелович произвел на Савинкова неприятное впечатление — «скорее лакей, а не матрос», но он горел террористическим жаром.
«Рюрик» ушел в Гринок. Авдеев оттуда писал Савинкову:
«Я только теперь начал понимать, что такое я. Я никогда не был и никогда не буду работником-пропагандистом… Я теперь глубоко, серьезно подумавши, представляю себе выполнение порученной мне задачи. Вот это, действительно, радость… Я говорю, что я пушка, которую заряди, да выпали из нее, а на корабле мне говорят: иди, трепли языком… Приходится, в силу необходимости, покориться. А как покориться? Я чувствую, что я закалил пружину и теперь эту пружину приходится сильно гнуть, боюсь, как бы не сломать ее… А может быть… Нет, одна минута разрешит более целых месяцев. Тогда лучше видно…»
Это письмо было бы знаменито, если бы месяц и десять дней спустя «пушка» выстрелила.
Но Авдеев был рядом с царем, подавал ему лимонад. Каптелович с электрическим фонарем показывал Николаю помещения корабля. Ни тот ни другой не сделали выстрела.
Это было 23 сентября (7 октября) 1908 года.
Почему?
Есть разные версии. По одной — малодушие. По другой — давление Костенко и других сторонников восстания. Во всяком случае, сам Костенко рассказывал об этом в 1928 году Вере Фигнер:
«Надо было выбирать: либо крупное массовое выступление во всероссийском масштабе, либо покушение — акт отдельной личности и крушение давно задуманного коллективного выступления. Сверх того, Авдееву было указано, что он и его товарищи — члены комитета, и как таковые связаны обязательством подчиняться решению большинства, а это большинство в данных условиях против задуманного им дела. Авдеев подчинился решению комитета»[263].
Так или иначе, покушение сорвалось, и как будто не по вине Азефа. В глазах эсеров, во всяком случае, это было совершенно очевидно. И это давало «защите» Азефа (и «обвинению» в адрес Бурцева) на парижском суде важнейший аргумент.
А в глазах историков?
Прайсман, например, убежден, что, будучи «знатоком людей», Азеф понимал, что Авдеев не выстрелит. Что здесь можно сказать? Никакое «знание людей» не может дать полной гарантии. Тем более — при наличии дублера. И уж совсем не мог Азеф предсказать странных игр Костенко, который сначала сам представил эсерам потенциальных террористов, потом не позволил довести задуманное до конца.
Если бы покушение удалось, Азеф триумфом, хотя и очень рискованным триумфом, закончил бы свою двойную карьеру. «…Тогда (при удачном исходе цареубийства. — В. Ш.) вы мне ничего бы не сделали. Если бы вы меня стали обвинять, то все наплевали бы вам в глаза» — так сказал Азеф Бурцеву четыре года спустя. И он, разумеется, был прав.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
