Очень почтительно, под руки, Гуляма повели с лестницы во двор, где на огромном вороном коне каменной глыбой высилась фигура грозного курбаши.
— Кто вы, возносящий в ночной час молитвы к престолу божию? — вежливо спросил Кудрат–бий.
Толстяк растерялся. Меньше всего рассчитывал он встретиться лицом к лицу с самим парваначи.
— Я раб аллаха, ваша милость, пыль на стопах ваших, высочайший из начальников, — набравшись духу, заговорил разведчик. — Возношу молитвы за правое дело мусульманского воинства.
Ответ, по–видимому, понравился Кудрат–бию.
— Приятно видеть такое усердие в делах молитвы.
Курбаши подобрал поводья, намереваясь, очевидно, двинуться дальше, и Гулям Магог внутренне возликовал, надеясь, что его оставят в покое. Но рыжий ясаул быстро наклонился к толстяку и спросил:
— Почтенный, как проехать к сафарбаевскому дому? Вопрос застал разведчика врасплох. Он понятия не имел, кто такой Сафарбай и где он живет. В полном смятении Гулям невнятно забормотал: «Налево… немного направо… высокие ворота». Он чувствовал, что земля уходит из–под ног, что пришел его последний час. Ясаул грубо оборвал его:
— Что вы болтаете? Вы разве не здешний?
— Я… я… Мы…
Гулям, как всегда в минуты расстройства, вспотел. Он только хотел сказать что он местный житель, когда сбоку прозвучал голос:
— Нет, это не здешний человек.
Хорошо одетый селянин, очевидно, кто–нибудь из богатеев кишлака, выступил немного вперед. — Нет–нет, — повторил он, — я не знаю этого человека, господин бек, у нас нет такого толстопузого. Ни у нас, ни в нашей долине. Да у него и разговор не наш, какой–то кашгарскии разговор.
«Пропал, пропал!» — мелькнуло в голове Гуляма.
— Эй, ты! Кто ты? — заорал ясаул. Он наклонился и схватил Гуляма за ворот халата. — Кто ты? Ну?
Горячая волна обдала спину Гуляма. Глаза застлала серая пелена. Мозг лихорадочно работал в поисках выхода.
Положение было совсем незавидное. Кругом теснились вооруженные до зубов нукеры, беспокойно прислушиваясь к разговору. В поведении кудратбиевских головорезов, в их суетливых движениях, бегающих глазах чувствовались неуверенность, смятение. Гулям отлично понимал, что достаточно неудачного с его стороны слова, и по знаку Кудрат–бия его разорвут в клочки. Дорого бы дал толстяк за то, чтобы сейчас прогремел выстрел–сигнал атаки на Пугнион.
Но сигнала не было. Кудрат–бий совсем низко склонился с седла, разглядывая Магога, нервно перебиравшего четки.
Молчание затянулось. Его нарушил все тот же ясаул:
— Уж не разведчик ли ты? — рявкнул он так, что Гулям отшатнулся.
Кудрат–бий хрипло рассмеялся.
— Ну, где там, разве на красноармейских щах и каше можно распустить такое торгашеское брюхо! Смотрите, как его разнесло.
Счастливая мысль осенила Гуляма. Он согнулся в подобострастном поклоне и плачущим голосом запричитал:
— Великий из величайших беков! Достопочтеннейший столп веры! Избавьте достойного мусульманина от грубостей бессовестных мужланов. Справедливости! Справедливости!
— О чем просите? — холодно проговорил Кудрат–бий.
— О украшение мира! О великий из величайших!
— В чем дело?
— Ограбили меня, последнее взяли, — стонал Гулям.
Охая и причитая, он начал сочинять историю о том, как его, кашгарского купца, везшего «всемогущему и непобедимому» парваначи Кудрат–бию через долину Алая подарки от ферганского курбаши Исламкула, по дороге сбросили с коня и обокрали… обворовали…
— А не скажете ли, достопочтенный, — нарочно очень громко спросил Кудрат–бий, рассчитывая, что его услышат толпящиеся вокруг нукеры, — а не поведаете ли вы нам, не присылал ли нашему брату Исламкулу наш друг — британский консул какой–либо весточки или еще чего? А?
— О, не только весточку, великий господин! Они прислали все, что душе только может захотеться, — не поперхнувшись продолжал врать Гулям Магог.
— О, слава богу всевышнему, да будет вечен он в мирах, — елейным голосом продолжал курбаши. — Сколько же винтовок привезли мужественному Исламкулу?
— Десять, э–э–э, — сказал Гулям и остановился, вконец растерявшись. Судорога свела ему горло.
Выручил его сам Кудрат–бий.
— О верные мои воины, вы слышите? — крикнул он. — Наши друзья и союзники ференги доставили нашим братьям десять тысяч прекраснейших новеньких винтовок, которые так хорошо поражают в сердце, в печень, в желудок. Слава всевышнему!
А Гулям, войдя в роль, продолжал:
— О, еще были пулеметы. И вам, господин, предназначено… э… триста… нет, что я говорю, пятьсот пулеметов. И пушки, сто… двести пушек. И патроны. Миллион, сто тысяч миллионов патронов, английских… настоящих… разрывных…
Чем больше нагромождал небылиц и нелепостей Гулям, тем больше верили ему басмачи. Только ясаул все еще подозрительно посматривал на вздрагивающие, как студень, щеки Магога и вдруг ворчливо перебил:
— А бумага где, письмо? Доставай письмо из пояса…
— Тише, ты, вместилище невежливости. Величие помыслов аллаха непостижимо, — торопливо говорил Гулям. — Нельзя достать, чего нет. Нельзя заставить птицу сесть…
— Как, у тебя нет письма? Какой же ты посланец?
— Отобрали, все отобрали…
Жестом руки Кудрат–бий прервал жалобы.
— Пойдем… Пожалуйте с нами. Дайте посланцу обожаемого брата нашего Исламкула коня… На отдыхе, вы, почтеннейший, расскажете нам.
Чем руководствовался Кудрат–бий? Возможно, он не очень верил словам Гуляма, но весть о том, что где–то есть единомышленники, ищущие союза с ним — Кудрат бием, понравилась парваначи. В дни, когда могущество его падало с каждым часом, когда мысль о необходимости спасать свою шкуру сверлила мозг и днем и ночью, когда нукеры бежали из отрядов и все чаще сдавались советской власти, — такая весть из Ферганы была в тысячу раз ценнее всяких даров. И Кудрат–бий еще раз повторил:
— Подать коня посланцу главнокомандующего ферганской армии ислама.
Сам Гулям Магог смутно представлял себе, что ой будет говорить дальше, какое впечатление его рассказ произведет на басмачей.
Но тут на окраине кишлака послышался одиночный выстрел… Волна криков, беспорядочной стрельбы захлестнула кишлак. В темноте заметались всадники. Несколько басмачей подхватили толстяка и с трудом усадили на коня; кто–то сунул ему в руки камчу… Он ничего не успел сообразить; тесно сжав, его увлек поток верховых, с грохотом и треском мчавшийся по притихшим улицам кишлака. Басмачи меньше всего думали о битве. Как свора жалких бродячих псов, при первом тревожном звуке они устремились, куда глаза глядят…
