Читаем без скачивания Ревизор Империи - Олег Измеров

— Вы так догадливы, или у вас там что‑то подобное?

— У нас это типовое. Берут страну, делают там переворот, дурача мозги населению избавлением от кровавой тиранией или борьбой с коррупцией, потом это население болванят и внушают ему, что во всем виновато население другой страны. Разжигают войну и на ней наживаются.

— Прямых улик у нас нет, но, похоже, вы правы. За нашим будущим кровавым врагом стоят наши не менее кровавые друзья.

— Они не понимают, что немцы могут в этой истории и Париж взять?

— Понимать‑то понимают… Виктор Сергеевич, в этой истории все несколько сложнее. Ваш двойник предупредил нас о будущей германской, которая окончится распадом империи и долгой кровавой смутой. В тот момент нам казалось, что лучший способ — отсрочить войну — это тайно помочь революции в Германии, тем более, что, по тогдашней теории радикальных социал — демократов, пролетариат должен победить в развитой стране, ну а потом уже культурные, построившие социализм немцы, долны помочь русским рабочим осуществить правильную, образцовую революцию в нашей стране, и все будут ходить с красными флагами и распевать "Марсельезу". И мы, в отличие от вашей реальности, помогли. Как вы знаете, революция в Германии произошла в 1914 году, она нанесла удар по немецкой экономике и отсрочила войну на четыре года. Но после этого наши союзники по Антанте, на словах притворяясь нашими лучшими друзьями, стали вкладывать золото в германский животный шовинизм. Обстановка ненависти после гражданской смуты стала для этого лучшей почвой. Они взрастили зверя, чтобы растерзать Россию.

— Тогда кто же будет виноват в грядущей войне? Антанта, вырастившая нацистов? Россия, которая помогла революции в Германии? Или германский империализм, который бы все равно напал на Россию?

— А вам сейчас не все равно?

— Ну, должна же быть какая‑то объективная точка зрения.

— Виктор Сергеевич, я думал, что вам понятна одна простая вещь: на войне объективных точек зрения не бывает. На войне есть одна абсолютная истина и она абсолютно субъективна: либо вы убьете, либо вас убьют. Все, кто считает, что могут своим разумом подняться выше точек зрения обеих сторон — а этим часто любит бравировать часть нашей интеллигенции — это просто будущие жертвы. Римскому солдату нет дела до чертежей Архимеда… Кстати, у вас там, случайно, не либералы у власти?

— У нас демократия, — дипломатично ответил Виктор, — европейские ценности.

Веристов хмыкнул.

— Европейская демократия — это свобода выбора власти, у которой нет свободы действий. Вы голосуете за партию, а после выборов вам говорят: никакого вмешательства государства, все должно плыть само, как дерьмо по речке. Так вы не закончили мысль: на кого вы должны, по — вашему здесь повлиять или произвести впечатление?

— Не знаю. Кайзер наверняка не суеверен, и понимает, что будет решать не чудо — оружие, а экономический потенциал и позиция стран Антанты. Англичане, французы, японцы, США? Они слишком хотят поживиться на нашем разграблении, чтобы можно было их уговорить. Кто бы у них там ни был.

— Хорошо. А третий вариант?

— Ну это просто. Меня, как феномен, захотят выгодно кому‑то продать. Чисто для личной выгоды Председателя.

— Будь это лет двадцать назад… В России кое‑что изменилось. Да и вашего предшественника не продали.

— Куш слишком велик. Двадцать лет назад цена вопроса была ниже, мировой войной не пахло. Да и система власти была немного другой.

— Не хотелось бы в это верить. А если откинуть третий вариант?

— Тогда, вероятнее всего, кайзер Вильгельм. В нашей истории он слишком боялся ответственности, шарахался между самоуверенностью и нерешительностью. Возможно, у Председателя есть план.

— Вряд ли. Революция избавила его от того и другого. В сущности, до 1914 года Вильгельм был большим ребенком, пройдя через огонь и кровь, он возмужал. Но мысль о том, что Германия должна править миром, превратилась у него в неизлечимую манию. До революции его политика представляла собой сплошные зигзаги, он даже как‑то объявлял себя покровителем мусульман всего мира. Теперь его линия проста, как прусский плац. Он жаждет уничтожить Россию, пугает французов и англичан русской революционной угрозой и тайно обещает поделиться добычей со всеми, включая США, Турцию и Японию.

Они вышли за проходную. Где‑то от вокзала послышался трезвон колокольчиков, и зычные крики "Па — берегись!"

— Не за нами карета? — спросил Виктор.

— Нет. Мы пройдемся пешком до станции, там сядете на вагон бензоэлектрической тяги — на всякий случай там будет пара наших людей. В Брянске на вокзале вас встретит агент Кошкодамский, Платон Семенович, с ним едете в спальном до Москвы. Его знают ваши сопровождающие, он знает вас по фотографии, так что пароль не нужен. Багаж вам доставят прямо в вагон. Для германской разведки вы сейчас лишь агент, который успешно закончил спецоперацию и возвращается для получения нового задания. Но браунинг держите наготове. Встречу с радиоспециалистами постараемся организовать в столице. Сейчас не оглядывайтесь: те, кто за нами следует, тоже наши люди. Говорить тоже будем, увы, о вещах отвлеченных: нас могут читать по губам.

— А раньше?

— Раньше это было частью дезинформации. Так как вам, Виктор Сергеевич, наш будущий город?..

Интересно, исчерпан ли на сегодня лимит на крушения поездов, подумал Виктор. Впрочем, они могут поднять на уши людей и организовать охрану, повод‑то есть. Да и что у них еще есть? Аэропланом и без английских шпионов опасно. Автомобилем? Виктор вспомнил засаду у моста в третьей реальности. Не, ну его нафиг, этот автомобиль…

10. Пароль не нужен.

Агент Кошкодамский, человек неприметного вида и среднего возраста, с высоким лысоватым лбом и широкими скулами, в чуть потертой синей австрийской куртке, встретил Виктора прямо на выходе из автовагона, приветственно махая рукой и широко улыбаясь. Виктор сделал шаг навстречу; Кошкодамский ухватил протянутую руку и энергично потряс.

— Ба, Виктор Сергеич! Поздравляю, поздравляю! Начальство в восторге!

Виктор скосил глаза: его "сопровождающие", пара худощавых молодых людей в темно — серых костюмах, рубашках без галстуков и светлых фетровых шляпах с невозмутимыми лицами прошагали мимо в сторону перехода через пути в сторону привокзальной площади.

Здание вокзала более всего напоминало Виктору Старый Корпус — те же пряничные красно — белые стены с арками окон на втором этаже, только паровозная копоть придала зднию цвет переспелой вишни. Короткие платформы оказались мощеными, а не с деревянным настилом, причем платформа у самого вокзального здания была высокой, с крепкой стенкой из красного кирпича. К платформе было подано в сцепе десяток разноцветных вагонов, в основном зеленые, немного меньше — желто — бронзовые, пара темно — синих, как полицейские мундиры, а также багажный коричневый. Через пути тянулись разорванные клочья грязного, перемешанного с дымом пара от "щуки", вытягивавшей линялый красно — коричневый товарняк в сторону Рижского Поста.

— День добрый, Платон…

— Семенович.

— Платон Семенович… Это наш? — Виктор осторожно кивнул в сторону состава.

— Наш, киевский. Давайте поспешим, а то уж первый звонок дали.

— А что, там что‑то случилось? — негромко спросил Виктор, когда они шли по дощатому настилу перехода.

— Случилось. Еще как случилось, — так же вполголоса, продолжая широко улыбаться, ответил Кошкодамский. — Но, ради бога, до столицы ни полслова. Изображайте радость: после такого успеха вас ждут награда и повышение.

Они прошли сквозь редкую толпу вышедших размяться пассажиров; Виктор обратил внимание, что возле зеленых народ был одет по — простому и часть людей спешила с чайниками к кирпичной будке с огромной вывеской "Кипяток", с замазанным твердым знаком, и жестяным чайником навроде пиктограммы. Кошкодамский провел его мимо этой толпы к синему вагону, где пассажиров было немного, но общество уже было совершенно иным — дамы в дорогих, но строгих дорожных платьях с непривычно высокой талией, в клетчатых длинных пиджаках или блузках, наводящих мысль об офисном стиле, и мужчины в спортивных коротких куртках, тужурках и френчах. "Второе место" — бросил Платон Семенович высокому кондуктору.

В длинном вагоне, который казался лишь немного короче аммендорфовского, было лишь пять купе — широких, словно спальня в хрущевском доме, с ореховыми панелями понизу и парой диванов, обитых, будто театральные кресла, чем‑то вроде плюша. Непривычно маленькое окно закрывала вышитая шелковая занавеска, в которой запутался майский жук. Сходство с дачным домиком довершали светло — апельсиновые обои и неоткидной столик с зеленым сукном на крышке и ящиком, как у письменного стола; в массивных бронзовых бра на стенах под вытянутыми вверх плафонами уже красовались электролампочки.