Он растроганно думал, что так высказывается любовь к прославленному артисту. Но дело обстояло иначе: здесь на него смотрели как на символ былой Российской империи. Один эмигрант признался ему: «Царя у нас нет, остались только вы, Федор Иванович».
В нем желали видеть одного из вождей эмиграции. Он почувствовал это и отвечал на оказанный ему прием подчеркнутой холодностью и сдержанностью. А когда к нему обратились с просьбой дать концерт в пользу одной из эмигрантских организаций и он ответил отказом, атмосфера резко изменилась. Наутро на улицах стали раздавать листовки, в которых призывали публику бойкотировать выступления артиста, объявляли его врагом эмиграции. Он ответил на это очень просто: сел на пароход и покинул Шанхай.
Рассказывая дочери о посещении Китая и шанхайском инциденте, он так заканчивал письмо: «…Вот буду писать третью книжку о театре, искусстве вообще и о моих впечатлениях и путешествиях — вот там уж я их, сукиных сынов, раскрашу — всех этих монархистов и фашистов. Между нами говоря, это сволочь „неестественная!“»
В апреле 1936 года он покинул Дальний Восток, направляясь в Европу через Америку. Он чувствовал себя как будто хорошо и спокойно думал о предстоящих гастролях. А на самом деле именно во время его поездки в Японию и Китай началась болезнь, которая свела его в могилу.
Публика, которая видела его выходящим на сцену или концертную эстраду, не замечала в нем внешних перемен. Он появлялся, как всегда, собранный, значительный, мужественный. Казалось, что годы его не берут. Но те, которые могли видеть его в сценической уборной или после выступления, замечали, что перед ними больной старик. Он тяжело дышал, его голос казался хрипловатым. Заметно было, что он устал, что он преодолевает недомогание, что ему трудно.
Русский журналист Ю. А. Штраус, живший в те годы в Китае, описывая во владимирской газете «Призыв» в 1963 году выступление Шаляпина в Харбине, рассказывал, что видел, как местный врач перед концертом и в антракте из пульверизатора впускал артисту в горло эмульсию с жидким парафином, чтобы прикрыть ранки на связках, причинявшие ему при пении боль, и укрепить больные трахеи. Шаляпин, сидя в кресле, обливался потом от слабости. Он выступал с огромным трудом — эта гастрольная поездка была для него совершенно не по силам. А выходя на эстраду, он словно перерождался.
Способность на публике вновь становиться молодым подмечали многие, близко знавшие его в ту пору или имевшие возможность видеться с ним в последние годы его жизни.
Дм. Мейснер, встречавшийся с Шаляпиным в те годы в Праге, рассказывал в книге «Миражи и действительность», вышедшей в Москве в 1966 году, как группа журналистов посетила артиста в гостинице за два часа до его выступления. «Посреди комнаты в мягком низеньком кресле, по-старчески вытянув ноги, сидел высокий, могучий старик с как бы обветренным лицом и светлыми глазами, белки которых были нездорово красны. Весь облик его говорил о человеке крайне утомленном и очень нездоровом. Так оно в самом деле и было».
Автор воспоминаний с тревогой думал, как этот старый человек покажется перед аудиторией, ожидавшей его в концертном зале, где собрался весь цвет пражского общества во главе с президентом. Ему казалось, что Шаляпин сегодня не в состоянии выступить. Но вот:
«Легкой походкой, как будто еле касаясь пола, высоко закинув голову, прямой, сдержанный, изящный и вместе могучий, вышел Шаляпин и стал у рояля, слегка облокотившись на него. Это не был певец, который держит ноты в руках и собирается показать почтенной публике свои таланты, мощь и красоту своего голоса. Это был чудесный принц из волшебной сказки, пришедший одарить радостью и волнением тысячи людей, затаивших дух и не сводящих с него глаз […]. Ослабел ли голос? Это волновало людей до его выступления. На самом же концерте об этом начисто забывали, забывали именно потому, что находились под обаянием для многих единственной и, может быть, неповторимой в жизни встречи — встречи с гением».
О том же рассказывала Г. Гуляницкая, видевшая Шаляпина в 1937 году, во время его спектаклей в Варшаве. За день до «Бориса Годунова» она с мужем зашла к нему в гостиницу.
«В большой комнате в глубоком кресле с газетой в руках сидел старик. На какое-то мгновение захватило дыхание. Что случилось? Федор Иванович был в халате, какой-то отяжелевший, сгорбившийся, бледное лицо с нездоровым оттенком прорезали глубокие скорбные морщины. Очки делали его еще старше. Увидя нас, он оживился, начал шутить, смеяться, но первое впечатление не могло рассеяться. Мы не хотели утомлять его и скоро ушли. За дверью невольно остановились, растерянные, взволнованные. „Как же он будет завтра петь Бориса?“ […] Но вот под звон колокола, под торжественные звуки оркестра на сцену вышел он… царь Борис, стройный, моложавый, царственно-величественный. Чудо перевоплощения совершилось на наших глазах, трудно было поверить, что перед нами тот больной, старый человек, которого мы видели накануне».
Несомненно, какая-то нераспознанная пока болезнь давно подтачивала Шаляпина. И последние два года своей жизни, включая поездку на Дальний Восток, совершенно непосильную для него, как об этом он сам рассказывал К. Коровину, Шаляпин пел, разъезжал, трудился лишь благодаря прирожденной силе титана.
Он с горестью узнал о смерти Горького. Последние годы все у них было порвано, но любви своей он не изменил. Он тяжело пережил разрыв, не делясь ни с кем. Он испытывал чувство горечи, когда вспоминал о последнем письме Алексея Максимовича, которое ставило завершающую точку на их отношениях. Но при этом продолжал думать об их дружбе, как о самом светлом в жизни, а о Горьком — с чувством преклонения и глубокой благодарности.
На его смерть Шаляпин отозвался в одной из парижских газет статьей, где, между прочим, писал: «Что бы мне ни говорили об Алексее Максимовиче, я глубоко, твердо, без малейшей интонации сомнения знаю, что все его мысли, чувства, дела, заслуги, ошибки — все это имело один-единственный корень — Волгу, великую русскую реку, — и ее стоны… Если Горький шел вперед порывисто и уверенно, то это шел он к лучшему будущему для народа; и если он заблуждался, сбивался, может быть, с того пути, который другие считают правильным, это опять-таки шел он к той же цели…»
И далее касался вопроса о возвращении в Россию, вопроса, который не давал ему покоя ни на один день.
«Должен теперь сказать, что во время моего отъезда из России Горький ему сочувствовал: сам сказал — тут, брат, тебе не место. Когда же мы, на этот раз в 1928 году [22], встретились в Риме, когда, по мнению моего друга, в России многое изменилось и оказалась возможность для меня (опять-таки, по его мнению) работать, он мне говорил сурово:
— А теперь тебе, Федор, надо ехать в Россию.
Тут не место говорить о том, почему я тогда отказался следовать увещеваниям Горького. Честно скажу, что до сих пор не знаю, кто из нас был прав…»
Начало 1937 года вновь застало его в большой поездке с концертами и спектаклями. Англия, Германия (в Берлине он выступал с хором Н. Афонского в концерте из духовных песнопений), далее Монте-Карло, города Италии, Варшава…
В Варшаве он заболел. У него была сильная простуда — простуживался он в последние годы очень часто и все полагал, что это из-за трахей, все лечил горло и верил, что в нем единственная причина повторяющихся недомоганий. Он жаловался, что ему трудно петь, но бодрился, думая, что все наладится и что скоро он сумеет выступить в нескольких спектаклях «Князя Игоря» в Лондоне во время королевской коронации, а далее видно будет. Но ясно было одно: в октябре нужно отправляться на новые гастроли в Америку. Он был полон планов. Ему хотелось, чтобы Е. П. Пешкова сдержала обещание и выслала ему заготовки для сапог из цветных лоскутков для «Бориса Годунова», чтобы прислали из Москвы библиотеку, которую в свое время составил для него Горький: теперь, после смерти Алексея Максимовича, она была ему особенно дорога. Но все сложилось иначе.
Наблюдавший Шаляпина постоянно в последние годы его жизни К. Коровин в мемуарах, изданных в Париже в 1939 году, писал:
«Ноги у него были худые, глаза углубились, лицо покрыто морщинами. Он казался стариком. Внутри морщин была краснота.
Исполняя часто партии Грозного, Галицкого, Бориса Годунова и переживая волнения и страсти своего героя, Шаляпин в последние годы жизни и сам стал походить на них. Был гневен, как Грозный, разгулен, как Галицкий, и трагичен, как Борис».
А дочь его Марфа рассказывала:
«Весной 1937 года… у него появилось неотвязное желание поехать обратно в Россию. Мама говорила нам, что он, подобно старому псу, хочет вернуться назад домой, умирать».
18 июня 1937 года в Париже, в зале Плейель, состоялся его концерт. Он происходил в дни всемирной выставки, когда Париж был наводнен иностранцами. Концерт привлек всеобщее внимание, попасть на него было чрезвычайно трудно. В тот вечер улица перед залом Плейель была забита автомобилями, толпы желающих попасть на концерт устремились сюда в надежде добыть билет.
