Торн открыл внутреннюю дверь, и она вошла в комнату, которая когда-то была ее, а затем стала их общей, закрыла глаза, непроизвольно вспоминая прекрасные ночи, проведенные здесь.
– Время ленча, и я страшно проголодался, так как не хотелось завтракать, – сказал муж, возвращая ее к реальности. – Несомненно, малышка чувствует то же самое и скоро потребует подкрепления, поэтому мы должны позаботиться об этом. Сейчас середина дня, не очень приличное время для того, чтобы раздеться и отправиться в постель, и слуги будут знать – каким-то образом они всегда все знают, – потом об этом заговорит весь Нью-Йорк. Выложив тебе все разумные причины, по которым нельзя этого делать, – он положил ей на плечи обе руки, – хочу предложить – не лечь ли нам в постель прямо сейчас, Лайза?
– Да, пожалуй, – ответила Лайза. – Думаю, добавила она сдавленным голосом, – что умру, если не сделаем этого.
Торн, подняв ее в воздух, звонко поцеловал, затем снова поставил и объявил голосом, полным сдерживаемого смеха и торжества:
– Бог простит меня, но твоя кончина сегодня будет на моей совести, моя любовь.
После длительной разлуки они никак не могли насытиться своей близостью, и снова и снова неистово бросались друг к другу в объятия, получая после долгого вынужденного воздержания изумительное наслаждение.
Лежа в его объятиях, устроившись на плече, обессиленная и счастливая, Лайза совсем забыла о признании, которое собиралась сделать.
Резкий крик голодного ребенка вернул ее к действительности. Торн услышал его тоже.
– О Боже! – простонал он. – Где мы найдем кормилицу так быстро? – Она подняла голову, и он повернулся к ней. – Поговорить с хозяйкой дома, что ли? – пробормотал он.
Сердце Лайзы благодарно забилось.
– Отдыхай, – прошептала она ему на ухо. – Сама позабочусь об этом, милый.
У нее не было времени одеваться, и так как ее собственная сумка была еще не распакована, она взяла из шкафа старый голубой халат Торна, подпоясала его кушаком и поспешила к Гленниз.
Увидев кресло-качалку, уселась в него с малышкой, с благодарностью думая, как это похоже на Торна позаботиться о таких мелочах. Она откинулась в кресле, Гленниз удовлетворенно сосала грудь, и Лайза чувствовала себя тоже пресыщенной и удовлетворенной.
Приложив Гленниз к другой груди, сквозь свое дремотное состояние смутно услышала, как открылась и закрылась дверь. Открыв глаза, Лайза увидела стоящего перед ней Торна, одетого только в бриджи.
– И-из-звини, – необдуманно вырвалось у нее. – Еще не вытащила собственный халат.
– Так ты за это извиняешься?
– О! – Лайза посмотрела вниз на ребенка, нежно прижимающегося к ее груди… так, как совсем недавно прижимался к ней муж.
– Девочка не моя, если это то, о чем ты думаешь сейчас, – сказала она сквозь стучащие зубы.
– Знаю все! – рявкнул Торн. – Ты думаешь, британская штаб-квартира не выдала мне в полном объеме сведения о тебе, когда вернулся из Джерси и запросил их? Но ясно, как Божий день, что у тебя был ребенок. Скажу генералу, – начал он так язвительно, что Лайза вздрогнула, – надо улучшать службу разведки: муж в этом случае узнает последним. Не сочти за дерзость с моей стороны, когда у тебя был ребенок… и заодно, конечно, от кого?
Лайза побледнела, услышав это нагромождение сарказма и оскорблений, но почувствовала себя более собранной, чем когда-либо с того момента, как прошла по тропинке мимо узников к ожидавшим ее британцам, зная, что гнев Торна, хотя и беспочвенный, – справедлив.
Она спокойно посмотрела на мужа.
– Мне есть в чем считать себя виноватой перед тобой, но только не в нарушении супружеской верности. В апреле 1779 года, когда я жила с бабушкой в Грейс-Холле, за несколько месяцев до ее смерти и еще до того, как дом превратился в госпиталь, у нас – у тебя и у меня – родился ребенок, названный в честь твоего и моего отца, а также в честь бабушки, и зарегистрированный в Морристауне как Джордан Жак Джорис Холлоуэй. В госпитале известен под именем Джей-Джей.
Она посмотрела вниз на Гленниз.
– К счастью для этой крошки, во время поездки за ней в Нью-Йорк твой сын – этот маленький жадный монстр – еще не был отнят от груди. Вот почему она осталась жива.
Торн беспорядочно взъерошил себе волосы.
– Джей-Джей – мой? У меня есть сын? – недоверчиво переспросил он.
– Очень хороший сын, хотя и немножко избалованный.
– И ему больше года?
– Да, Торн.
Она поняла по его прищуренным глазам, что голова у него начала работать в нормальном режиме.
– Ты была беременна, когда оставила меня?
– Да.
– И ты знала это?
– Да.
– И считала правильным не поставить меня в известность, что намечается наследник?
– Думала, – Лайза сделала первую попытку оправдаться, – что родится еще одна девочка.
– И, как всегда безгранично мудрая, решила, к чему мне дочь?
– Нет, Торн, конечно, нет, только…
– Только что? – спросил он с такой злостью, что Лайза откинулась в кресле, крепче прижав к себе спящую Гленниз и плотнее запахивая на себе халат.
– Обещала Эли, – произнесла она дрожащим голосом, – что…
– Опять этот Эли! – гневно прервал он. – Меня тошнит от этого имени: «Эли бен-Ашер, единственный доктор, которому можно доверить жизнь Гленниз». Наши шпионы допустили ошибку в отношении Джей-Джея, считая его ребенком одной из медсестер, – свирепо крикнул он, – но они много знают о твоем кумире… главном хирурге госпиталя… еврее, родившемся в Европе… строгом блюстителе чистоплотности… с удивительно низким уровнем смертности, то ли благодаря ему, то ли потому, что тяжелых больных отправляли куда-то умирать. Очень, очень хороший друг, этот твой Эли, все сообщения об этом говорят.
– Да, – не возражала Лайза, успокоившись снова, – очень хороший друг, и говорил мне, что поступаю неправильно, не сказав тебе о Джей-Джее. Я обещала ему, что скажу, когда закончится война.
Вместо того чтобы успокоить, это признание, казалось, возбудило его еще больше: глаза потемнели, лицо стало красным, ноздри раздулись, губы сжались. Прошло две минуты, прежде чем ему удалось облечь свои чувства в слова, но для Лайзы эти две минуты показались вечностью.
– Как благородно с твоей стороны! Наверно, это следует расценивать как великодушие: планировала сказать, что у меня есть сын, когда закончится война. Когда же: в этом году, в следующем; возможно, через два года – конец войны ведь так предсказуем? К черту, Лайза. Как ты могла так поступить со мной, и почему – ради Бога – не привезла нашего сына с собой в Нью-Йорк?
Пока он говорил, Лайза перепеленала малышку. Прежде чем ответить мужу, она уложила сухую и согревшуюся Гленниз в колыбель.
