А еще он будет заботиться о детях.
Ну и насчет детей. Что для них было бы лучше? Вырасти на Лонг-Айленде с грузом моего наследия? Или им все-таки лучше начать с нуля в Калифорнии? Естественно, мои дети – это мои дети, они имеют ко мне отношение. На этот счет я могу не сомневаться. Но я-то сам кому и чему принадлежу и к чему имею отношение? И что лучше для меня?
Так что выбора у меня не было. И я сделал то, что, я уверен, делали до меня много людей, которым пришлось оказаться в блоке 7-Н: я вернулся на свою койку, накрылся с головой одеялом…
И заплакал.
Глава 26
Новая миссия
Март 2000 года
И вот, наконец, – свобода!
Свежий воздух! Воздух свободы! Голубой небосвод! Оранжевый шар солнца! Великолепные фазы луны! Сладкий запах свежих цветов! Еще более сладкий запах свежей советской киски! Подумать только, как я мог не ценить все это! Что за кретин! Ведь простые удовольствия жизни только и имеют смысл, не так ли? Я побывал в аду, но благополучно вернулся.
В таком настроении я вышел из Городского центра предварительного заключения прохладным утром в понедельник. Я шагал пританцовывая, с улыбкой на лице, – а вся моя жизнь при этом развалилась на хрен.
За четыре месяца многое может измениться, что в моем случае и произошло: дети жили в Калифорнии; дом на Мидоу-Лэйн был конфискован правительством; мебель стояла где-то на складе, деньги заканчивались, и, вдобавок ко всем несчастьям, на щиколотке у меня был электронный браслет, и жизнь моя была обставлена такими драконовскими ограничениями, что мне даже из дома нельзя было выйти, разве только к врачу.
Я арендовал просторную двухуровневую квартиру на пятьдесят втором и пятьдесят третьем этажах Гэллери-билдинг, роскошной башни из стекла и бетона, пятьдесят семь этажей которой возносились над Манхэттеном на углу Парк-авеню и Пятьдесят седьмой улицы (если уж меня заперли, то почему бы не быть запертым в стильной обстановке, решил я).
Здание это было престижным пристанищем для всякой шантрапы из Европы – как Западной, так и Восточной. Здесь жили гости из Рима, из Женевы и веселого Парижа, а из стран бывшего советского блока – в основном бандиты, владевшие домами также в Москве и Санкт-Петербурге, которыми они пользовались, когда не были в бегах. Неудивительно, что Мисс КГБ была здесь как рыба в воде, и один из ее многочисленных русских друзей оказался столь добр, что сдал нам это сказочное жилище.
Это было в начале декабря, когда Магнум спросил, на какой адрес оформлять меня после того, как судья Глисон одобрит прошение о временном освобождении. Дом на Мидоу-Лэйн не годится, объяснил он, поскольку к концу года должен быть конфискован.
Учитывая обстоятельства, выбор у меня был невелик. Покупать недвижимость было бы нелепо, а оставаться жить в Саутхэмптоне – еще нелепей. Дети жили в Беверли-Хиллз, а Мисс КГБ не мыслила себя нигде, кроме Манхэттена, так с чего бы мне жить еще где-то. Кроме того, мне нужно было находиться поближе к офису федерального прокурора. К моему крайнему огорчению, Шеф отказался сотрудничать и грозился выйти в суд. Если он действительно так поступит, то мне придется проводить в офисе федерального прокурора при лучине долгие ночи, чтобы подготовиться.
Хотя решение Шефа и причиняло мне беспокойство, по сравнению с тревогой за Чэндлер оно отступало на второй план. С середины февраля Чэндлер была сама не своя от переживаний. Восемьдесят дней уже давно прошли, а папа все еще не завершил свое путешествие вокруг света. Она понимала, что что-то идет не так, а я не мог придумать новых объяснений.
– Где ты? – всхлипывала она. – Почему не приходишь домой? Я не понимаю! Ты обещал! Ты больше меня не любишь…
Вот тут-то мы с Герцогиней и заключили перемирие. С того кошмарного утра среды мы едва ли обменялись и десятью словами, но теперь у нас не осталось выбора. Несчастье нашей дочери побороло наше взаимное пренебрежение.
Герцогиня сказала, что Чэндлер уже несколько месяцев расстроена и сдерживает слезы, разговаривая со мной по телефону, только чтоб меня не огорчать. Она расплакалась в День благодарения и с тех пор почти не переставала плакать. «Надо что-то делать», – сказала Герцогиня. Выработанная нами стратегия защиты по нам же и ударила. Я посоветовал Герцогине позвонить Магнуму, что она и сделала. А Магнум снова отправился к федеральному прокурору и на этот раз умолял о незамедлительных мерах. «Довольно проволочек, – просил он. – Теперь речь идет не о Джордане Белфорте, а о ребенке, ребенке, который страдает».
И сразу все решилось. Запросы были сделаны, слушания проведены, детали проработаны, и в последнюю пятницу февраля судья Глисон подписал ордер на мое освобождение. Магнум тут же позвонил Герцогине, которая немедленно позвонила Гвинн, которая сразу же вскочила в самолет до Калифорнии. В субботу она прилетела, провела два дня в новом особняке Герцогини в Беверли-Хиллз, а затем села на утренний самолет до Нью-Йорка с детьми под мышкой. Они должны были приземлиться в пять пополудни, то есть ровно через три с половиной часа.
Думая об этом, я в волнении сделал глубокий вдох и постучал в сияющую ореховую дверь апартаментов 52-C. Раньше я был там один раз, интерьер совершенно роскошный. Великолепный коридор черного мрамора вел в гостиную, отделанную панелями красного дерева, по стенам висели картины. Потолок возвышался на двадцать футов над черным полом из итальянского мрамора. Но, несмотря на все великолепие, квартира эта была одним из самых печальных мест на Манхэттене – ведь именно из окна этой самой квартиры в результате ужасной случайности выпал четырехлетний сын Эрика Клэптона. Из-за этой истории я не хотел ее снимать, но Мисс КГБ уверила меня, что после того печального происшествия квартиру освятил сначала священник, а потом раввин.
Дверь отворилась, но всего на фут. Секунду спустя я увидел в просвете знакомую белокурую советскую головку. Тепло улыбнувшись своей любимой коммунистке, я сказал с русским акцентом:
– Открыть дверь сейчас же!
Она распахнула дверь, но не спешила обвить мою шею руками и покрыть меня поцелуями. Она просто стояла там, скрестив руки на груди. На ней были очень узкие джинсы из жестоко обесцвеченной ткани с подобающим количеством дырок и прорех на коленях и бедрах. Я не был экспертом по части женских джинсов, но эти точно стоили целое состояние. Дополнял джинсы простой белый короткий топ, казавшийся нежным, как шерстка. Она стояла босиком, постукивая пальцами правой ногой по мраморному полу, словно размышляя, любит ли меня еще или нет.
Притворяясь обиженным, я сказал:
– Что, я даже поцелуя не получу? Меня четыре месяца держали в кутузке!
Она пожала плечами:
– Давай, получай, если хочешь.
– Ну и ладно, вот и получу, маленькая развратница! – И тут я бросился на нее, как разъяренный гормонами бык. Она кинулась бежать.
– На помощь! – кричала она, – меня преследует капиталист! На помощь! Polizia!
Изогнутая лестница красного дерева из центра гостиной вела на второй этаж, и Юлия преодолела три первые ступени как заправский профессионал в беге с барьерами. Я тащился сзади, отстав как минимум на пять ярдов. К тому же меня отвлекало невероятное великолепие обстановки. Вся задняя стена была из полированного стекла, и открывался потрясающий вид на Манхэттен. Хоть я и был распален желанием, но не мог не бросить на него восхищенный взгляд.
Когда я наконец достиг лестницы, Юлия уже сидела на верхней ступеньке, раздвинув свои длинные ноги, в полнейшей безмятежности. Она откинулась назад, упираясь ладонями в паркетный пол позади себя. И даже самую малость не запыхалась. Добравшись до предпоследней ступени, я упал на колени, пыхтя и задыхаясь. Долгое время, проведенное взаперти, не пошло мне на пользу. Я провел рукой по ее волосам, пытаясь восстановить дыхание:
– Спасибо, что дождалась, – произнес я наконец. – Четыре месяца – это долго.
Она пожала плечами:
– Я быть русская девушка. Когда наш мужчина сидит в тюрьме, мы ждем.
Она подалась вперед и поцеловала меня в губы – мягко и нежно, – и я бросился в атаку!
– Хочу тебя прямо сейчас, – взвыл я, – здесь на полу, – и не успела она опомниться, как оказалась прижатой спиной к полу, а я был сверху, втирая свои джинсы в ее, бедра к бедрам. И вот я уже целовал ее с бешеной страстью!
Неожиданно она отвернула голову, и я ткнулся губами в ее выступающую скулу.
– Nyet! – сказала она. – Не здесь! У меня сюрприз на тебя!
Для тебя, – подумал я. Ну почему она не может справиться с этими предлогами? А ведь она так близка к совершенству! Может, ей на курсы какие походить, книжку, что ли, почитать…
– А что за сюрприз? – спросил я, все еще тяжело дыша.
Она начала выбираться из-под меня.
– Пойдем, – сказала она, – я тебе покажу. Это на спальне.
Она схватила меня за руку и потащила.
