но не могу же я не сказать о нем в этой книге моей жизни — и моя книга и моя жизнь были бы неполными без Петровича.
А не приемлет он всякого афиширования своей персоны до анекдотов.
Звонит телефон:
— Вы Кторов? Товарищ Кторов, это говорит ваша поклонница.
— Это не Кторов, вы ошиблись.
На улице. Его встречают, вглядываются и спрашивают:
— Вы не Кторов? Очень похожи.
— Нет-нет…
— Извините.
— Вы не первый так ошибаетесь.
В тамбуре вагона (мы ехали в Териоки) молодой человек долго всматривался в него:
— Это не вы ли играли в «Процессе о трех миллионах»?
— Нет-нет, вы обознались. А что, неужели похож? — спрашивает Кторов неуверенно.
И тут уж я не могу удержаться и вступаю в разговор:
— Наверно, вас принимают за Кторова.— И рассказываю внимательному и обескураженному попутчику, что тот Кторов, который играл в кино, содержится в доме для престарелых артистов под Ленинградом. Он уже старика-а-ашечка. Весь рассыпается. А этот же — молодой. Разве незаметно?
Заметно. Это я говорю уже лично от себя. Кторов образец оттренированной молодости. Ведь еще несколько лет назад он играл в футбол. Я и сам играл, но кончил значительно раньше.
Черт возьми, а ведь я снова завидую его худобе и прекрасной фигуре.
Сделав такое легкомысленное описание своего друга, я хотел, чтобы характеристика его глубокого творчества прозвучала контрастней.
Пожалуй, нет ролей моего дорогого Петровича, в которых бы я его не видел. И каждая его роль — это чеканное ювелирство. А ювелирство — это работоспсобность.
Но не подумайте, что форма для него — все, что он любуется ею, не обращая внимания на внутреннюю суть, Нет, она нужна ему — ясная и четкая — для того, чтобы огонь и кровь образа хлынули по установленным, найденным и выверенным каналам и не сломали бы своим напором всего сооружения.
Тайны заключения глубоких мыслей в идеальную форму были ему известны уже тогда, когда он блестяще играл Печерского в «Инженере Мерце» Л. Никулина — роль, в которой я не уставал им восхищаться. Не меньше я был поражен и его Петлицем в «Канцлере и слесаре» Луначарского, роли, которая принесла ему в двадцатых годах настоящую славу, которая открыла ему путь на экран, в «Праздник святого Йоргена», в «Процесс о трех миллионах», в «Круг», в «Бесприданницу».
Все его создания так были наполнены внутренне, что пестрой, цветистой внешней формы им было и не нужно. Малейший жест — это как маленький взрыв мысли и чувства.
Как жалко, что в его послужном списке только десятки, а не сотни, не тысячи ролей. Представляю себе, какими бы они все были неповторимыми, эти нерожденные образы.
Ах, мхатовские артисты по многим причинам не начисляют на свой счет громадного количества несыгранных ролей. Где же в репертуаре Кторова Хлестаков, Вурм, Кречинский, где герои Шоу, Уайльда, Бальзака, где классика, где современность? А в жизни я встречаю много типов, которых бы только и изображать Кторову.
Какого наслаждения лишились зрители, не встретившись с Кторовым в этих ролях. Давайте будем надеяться, что еще встретимся и насладимся!
До чего же я люблю его, братцы!
М. М. Яншин
Я пишу книгу, в которой все мое внимание занято моим дорогим Художественным театром. Даже когда я пишу не о нем, когда я пишу о своем домхатовском существовании, я весь нацелен на него. Каждый эпизод моей жизни я проверяю Художественным театром, им оцениваю.
И сегодня судьба его тревожит меня и моих товарищей. Часто у нас можно увидеть насуровленные брови. И сейчас я держу ручку в тревожном размышлении.
Вчера — ах, как это стало часто случаться — мы стояли у гроба Ивана Михайловича Кудрявцева. Он запомнился мне в давние дни Николкой в «Турбиных», замечательным Дениской в «Нашей молодости». В последние годы я знал его своеобразным, глубоким, вдумчивым человеком, увлеченным литературой, поэзией.
Михаил Михайлович Яншин сказал мне в этот печальный день:
— Из тех, кто приходил в гости к Турбиным,— нас осталось только трое: я, Калужский да Прудкин — четвертого мы похоронили сегодня. А прочих — и еще раньше.
Я посмотрел на седовласого человека в очках. Несмотря на его грустный тон, мне рядом с ним, таким энергичным, таким жизненаполненным,— не грустилось, хотя терять товарища всегда грустно. Но как только я уловил в его глазах что-то от того, далекого Лариосика — мне захотелось улыбнуться.
Вот оглядываюсь назад и вспоминаю цепь ролей. Восторги в адрес Лариосика не прекращаются и сегодня. Да что там восторги. Ощущение этого человека не проходит. Обращаюсь к театральному старожилу:
— Вы видели «Турбиных»?
И если ваш собеседник был мрачен — его глаза сразу засветятся, губы расцветут в улыбке — это он вспомнил Лариосика, неопытного, неуклюжего и такого обаятельного своей наивностью и искренностью.
Самое интересное, что эти же категории — искренность, правдивость, чистота — присущи Яншину-артисту. В этом — привлекательность его искусства.
Можно ли провести параллель между далеким Лариосиком и сегодняшним городничим из «Горячего сердца», Маргаритовым из «Поздней любви», Бубликом из «Платона Кречета» и, наконец, Сориным из «Чайки»? Наверно, можно. Можно потому, что во всех его ролях артистическая правда, правда художественного образа так незаметно переходит в человеческую правду жизни, что вы не всегда можете нащупать умом и сердцем их границу.
Потому-то, наверно, его образы становятся для тех, кто с ними познакомился, фактами личной жизни.
И как по-своему, по-яншински воплощает он различные образы. В них во всех есть что-то общее с их совдателем. Но это не тончик, не яншинский штамп — это художнический прием актера. Это даже нельзя назвать просто профессиональным мастерством, потому что в этом термине мало жизни. А от образов, созданных Яншиным, жизнь брызжет — румяная, ароматная, звонкая. Это его человеческая и актерская суть, отличная от других, неповторимая, как всегда у больших художников.
На Яншине всегда сосредоточиваются токи горячих споров. Он и сам говорун. Иногда трудно пробиться сквозь толщу его слов. Но какие это плотные, емкие, многослойные слова. Оттого они, наверно, такие, что он всегда напоен или безумной радостью, или горячей обидой, выраженной впрямую, по-честному, иногда зло.
Если искать Яншину место среди артистов, то я для себя всегда ставлю его рядом с теми, кто прославился в истории театра своим искусством комизма, порой граничащего с трагедией, рядом с Варламовым и Давыдовым. И уверен, что это место он занимает по
