Читаем без скачивания Сквозь столетие (книга 1) - Антон Хижняк

С каждой минутой людей становилось все больше. Много делегатов и гостей в военной форме — в шинелях, кожанках. Очевидно, здесь были и вернувшиеся из армии домой, и те, кто прибыл на съезд с фронта из армейских частей, воюющих против белогвардейцев и интервентов.

Делегаты и гости ходили группами, здоровались, обнимались. Была слышна и украинская речь — высокий юноша в кожухе расспрашивал усатого военного, давно ли тот был в Полтаве. Прошли молодые парни в кожаных пальто, говорившие с пожилыми женщинами, долетали слова: «Иваново», «Нижний», «Самара».

Пархом поднялся по широкой лестнице в бельэтаж, нашел свободное место недалеко от сцены. Отсюда все будет хорошо видно и слышно. В ложе уже сидели трое военных.

Поздоровавшись, Пархом сел на стул у стены. Постепенно шум в зале начал утихать. Пархом стал разглядывать зал — все места заняты, люди стояли в проходах, возле дверей, прижимались поближе к сцене. Все были в верхней одежде, потому что в зале было холодно. Подумал: отапливают, очевидно, скупо, ведь Москва получает мало угля, еще только начали гнать деникинцев из Донбасса. Но, несмотря на все трудности, переживаемые страной, в зале чувствовалось приподнятое настроение. Это настроение передалось и Пархому. Он радовался тому, что ему посчастливилось присутствовать здесь, в Москве, на съезде высшего органа Советского государства. Если бы ему сказали год или два тому назад, что он будет находиться в этом знаменитом театре на таком высоком собрании, он бы не поверил. А сейчас у него на душе радостно и торжественно. И в этой праздничной обстановке он невольно вспомнил всех своих близких, оставшихся в Запорожанке, — и Соню, и дочурку, и мать, и отца. Как они там поживают? Почти полгода ни единой весточки из дому, да и сам не писал. О каких письмах можно было думать, когда долгие месяцы бесчинствовали на Украине деникинские орды. Какая там почта! Теперь он напишет домой, расскажет о Москве, о встрече с Лениным. Пусть все родственники почувствуют, какое для него, бывшего батрака, это счастье!

Замечтался и сразу не заметил, как стих многоголосый приглушенный гул и взгляды всех обратились к сцене. Из мечтательной задумчивости вывел его возбужденный голос соседа — пожилого военного, воскликнувшего: «Это он!» И в тот же момент зал дрогнул от бури аплодисментов. Все поднялись с мест и стоя приветствовали вождя.

Из глубины сцены быстро шел к столу Владимир Ильич. В левой руке держал бумаги, а правой приветствовал участников заседания.

Председательствующий Михаил Иванович Калинин уже не один раз поднимал руку с колокольчиком и что-то говорил. В зале гремели бурные аплодисменты и возгласы, которые то вспыхивали, то молниеносно тонули в нарастающих перекатах громких оваций, чтобы снова взлететь под своды зала торжественными приветствиями:

— Да здравствует товарищ Ленин!

— Ура товарищу Ленину!

— Да здравствует близкая победа над врагами!

Пархом еще никогда не был на таком многолюдном и высоком собрании, и, когда в зале вспыхнул гром аплодисментов и возгласов, он тоже вскочил и вместе со всеми приветствовал Владимира Ильича.

Владимир Ильич сказал что-то Калинину, поднял обе руки, потом показал на часы, вынутые из кармана.

Аплодисменты постепенно утихали, Владимир Ильич быстрыми шагами подошел к трибуне и начал доклад.

В зале наступила тишина. Владимир Ильич, начав тихо, дальше все громче чеканил слова. Пархом вслушивался в доклад и словно видел перед собой пройденный страной путь. Ленин спрашивал, как могло произойти такое чудо, что в отсталой, разоренной и уставшей от войны стране два года продержалась Советская власть. И дальше, рассказывая о походах Антанты, о нападениях капиталистических государств мира на молодую Советскую страну, вождь партии убедительно доказывал, объяснял, что источником революционного энтузиазма, творившего чудеса в Красной Армии, была стоящая во главе рабочих и крестьян партия, наглядно показавшая, за что надо бороться. Борьба еще не закончена, и опыт, приобретенный на фронтах, надо использовать и в мирном строительстве.

Зал замер, внимательно слушая. Делегаты и гости сердцем и умом воспринимали сказанное вождем. Пожилой военный с морщинистым лицом и седыми ежиком волосами, после того как Владимир Ильич сказал, что наша война является продолжением политики революции, что-то шепнул соседу, и тот утвердительно кивнул головой. Пархом уловил лишь два слова: «Научились воевать». Да, за два года научились воевать! Пархом знает по себе и по своим однополчанам, как тяжело было в первое время гражданской войны поддерживать дисциплину и порядок в молодой Красной Армии.

Ленин говорил дальше о главных задачах и прежде всего подчеркивал одну из самых важнейших — это хлеб! Надо сделать так, чтобы крестьянин помог рабочему классу хлебом, давая его в виде своеобразной ссуды, чтобы потом рабочий класс вернул крестьянину свой долг сторицей. Подчеркнул Ленин и вторую задачу — топливо, являющееся хлебом для промышленности. Вспомнил Пархом о своей поездке в Москву, о машинистах, которые, чуть не плача, жаловались, как им приходится'беречь каждый кусочек угля. Говорил Ленин и о том, что на страну надвигается большая опасность — вошь, сыпной тиф, и о том, как укрепить фронтовые госпитали. Из Москвы командировано на фронт сто пятьдесят врачей. Есть основание ожидать отправки на фронт еще восьмисот врачей, которые помогут в борьбе с сыпным тифом. Пархома поразило то, с какой резкостью и прямотой говорил Владимир Ильич, что вши косят наших воинов. Трудно представить себе ужас того, что происходит в местах, пораженных сыпным тифом. Население обессилено, ослаблено, отсутствуют материальные средства борьбы с болезнью. Партия и правительство, подчеркнул Владимир Ильич, обеспокоены — или вши победят социализм, или социализм победит вшей!

Пархом мысленно перенесся на фронт. Он видел, как страдают красноармейцы, сколько бойцов их полка унесла смерть. Врачи не спали днями и ночами, ухаживая за больными. Но… Но не хватало лекарств, не было белья, в палатах было холодно, врачи умоляли хозяйственников достать хоть немного топлива — предлагали ломать заборы, ненужные сараи и дать тепло в помещения, где, истощенные болезнью, метались в горячке несчастные люди. «Чистота, чистота и еще раз чистота!» — кричал главный врач госпиталя.

Значит, не зря так тревожится Владимир Ильич! Значит, у него есть основания бить тревогу именно здесь, на Всероссийском съезде Советов, на заседании самого высшего органа власти.

Говоря о том, что переживает в эти дни советский народ, глава правительства, любимый миллионами трудящихся рулевой, выражал уверенность, что в ближайшие годы мирного строительства советские люди свершат несравнимо большие чудеса, чем за эти два года победоносной войны против могущественной Антанты.

Подождав, пока утихнут аплодисменты, Владимир Ильич закончил доклад чтением проекта, предложенного от имени Советской страны. В проекте, как и в эпохальный первый день существования Советской власти, наша страна вновь подтверждает свое неуклонное стремление к миру и вносит предложение державам Антанты — Англии, Франции, Соединенным Штатам Америки, Италии, Японии, всем вместе и каждой в отдельности, немедленно начать переговоры о мире.

Когда люди говорят, что у них от радости вырастают крылья, то, наверное, так и бывает, подумал счастливый Пархом, потому что именно таким окрыленным вышел он из Большого театра. Свернул налево к Малому театру и через несколько десятков шагов оказался возле гостиницы «Метрополь». Машинально скрутил цигарку и сел на скамью. На дворе холодный декабрь, сеял мелкий снежок, но Пархом вначале не чувствовал мороза и только тогда, когда стали зябнуть ноги, вскочил со скамьи. Надо было расспросить у кого-нибудь, как добраться до Кожуховской слободы, где жили его новые гостеприимные знакомые. Ругал себя за свою неорганизованность. Ведь утром, когда его провожал Марк, мог спросить у него и записать в записную книжечку. Ругал и тут же находил оправдание — он был очень взволнован тем, что идет на съезд, где услышит выступление Ленина. Разве тогда мог он думать о трамвайном маршруте!

Пожилой мужчина с бородкой клинышком, в очках, к которому обратился Пархом, подробно все объяснил: «Вон там трамвайная остановка. Садитесь и поезжайте до Крестьянской заставы, или, как ее еще называют, до Римских бань, а там пересядете на двадцать восьмой трамвай. Доедете до завода АМО и спросите у прохожих, как дойти до Кожуховской слободы». И направляясь к трамваю, и сидя в дребезжащем вагоне, который громко названивал на перекрестках, чтобы пешеходы не зевали, Пархом думал об услышанном в Большом театре. Мирон Павлович настойчиво просил запомнить все и рассказать потом, что говорил Владимир Ильич о взлелеянном в мечтах старшего механика отечественном автомобиле. Будет чем утешить неутомимого автомобилиста! И хотя о полукустарном АМО, которому много лет своей жизни отдал Мирон Павлович, прямо ничего не было сказано товарищем Лениным, но какую надежду вселяла в сердца людей его речь! Он заявил, что в ближайшие годы мы свершим несравненно большие чудеса, чем за два года победоносной войны против могущественной Антанты. А значит, одним из чудес будет завод, выпускающий советские машины. Пархом мысленно перенесся в начальные годы двадцатого столетия, когда читал ленинскую книгу о жизни деревенской бедноты. Как отборное зерно в плодородную почву упали тогда ленинские слова в души сельских тружеников, отца и матери Пархома. А теперь Пархом нес в своем сердце слова Ленина о будущих чудесах, которые свершит советский народ. По-весеннему радостно на душе у бывшего запорожанского крестьянина, недавнего вазовского рабочего, а ныне красноармейца. Ведь он думал и об однополчанах, и о земляках, и о своих самых близких — Сонечке и дочурке. Долго ли еще придется ему быть вдали от них? Вспомнились и материнские слова о любви к семье. Провожая, она всплакнула и сказала: «Где бы ты ни был, сынок, что бы ни делал — не забывай своих родных. — И шепотом добавила: — Будь таким, как твой отец. Он, дав однажды слово, никогда его не нарушал. Я верила ему, и он верил мне. Вот так пусть будет и у вас с Соней. Она у тебя хорошая».