Заметив, что все сидят, я тоже сел на скамью. "Подсудимый, — сказал председательствующий, — вы обязаны стоять, когда суд обращается к вам".
Я еще переживал неловкость этого замечания, а судья уже задавал мне вопросы о моем имени, национальности, времени и месте рождения, семейном положении, роде занятий. Он также спросил, получил ли я копию обвинительного заключения. Затем представил четырех свидетелей. Я узнал их: это были люди, оказавшие мне помощь, когда я приземлился на поле. За ними пришла очередь примерно дюжины экспертов, которых я раньше ни разу не видел.
Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс вы также имеете право дать отвод экспертам.
Я заколебался. Как я мог дать им отвод, не имея ни малейшего представления о том, кто эти люди, каковы их квалификация и показания? Сообщить мне об этом было обязанностью защитника. Но Гринев хранил молчание.
Подсудимый Пауэрс — У меня нет возражений.
Затем секретарь суда полностью зачитал обвинительный акт.
Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс, вы слышали обвинительный акт. Понимаете ли вы, в чем вас обвиняют? Поняли ли вы это?
Подсудимый Пауэрс — Да.
Все шло слишком гладко. Это был не суд, а представление. Мне не хотелось в нем участвовать.
— Обвиняемый Пауэрс признаете ли вы себя виновным?
— Да, признаю.
После этого судья объявил двадцатиминутный перерыв. Когда меня уводили, я заметил Барбару, махавшую мне из ложи на другом конце зала, и в первый раз увидел здесь свою семью. До этого никто из моих родителей никогда не бывал за пределами США. Они выглядели такими одинокими, такими чужими в этой незнакомой стране, что у меня комок подступил к горлу. Я был благодарен за перерыв, мне не хотелось, чтобы столько людей видело мои слезы.
Во время перерыва переводчик рассказал, что на суде присутствует несколько сот иностранных журналистов. "Интерес настолько велик, — сказал он, — что целые толпы людей пришлось отправить назад. Работники телевидения снимают весь судебный процесс, чтобы затем показать его по советскому телевидению и в кинотеатрах". Что же касается помещения, где происходит суд, оно известно как Колонный зал.
Вернувшись на скамью подсудимых, я отметил еще одно различие в ведении судебного процесса в СССР и США. Первым лицом, свидетельствующим здесь против обвиняемого, оказывался сам обвиняемый.
Обвинитель Руденко задавал вопросы.
— Подсудимый Пауэрс когда вы получили задание нарушить воздушную границу СССР?
— Утром 1 мая.
Если здесь находился представитель ЦРУ — а я был уверен, что в этой огромной толпе обязательно должен присутствовать по крайней мере один такой человек, — он знал, что это ложь. Я надеялся, что, восприняв это как предупреждение, он внимательно выслушает мои ответы на последующие вопросы, особенно когда речь зайдет о высоте полета.
После дополнительных вопросов было установлено, что приказ о полете исходил от полковника Шелтона, что он был командиром подразделения "10–10" в Адане (Турция), что полет я начал в Пешаваре (Пакистан).
— Каким образом самолет "У-2" оказался на аэродроме в Пешаваре?
— Он прибыл на аэродром накануне вечером, 30 апреля.
— Его пилотировал другой летчик?
— Да.
— Но его прислали для того, чтобы вы летели в СССР?
Я понял, что это ловушка. На всех допросах я утверждал, что узнал о предстоящем полете лишь за два часа до вылета. Меня пытались заставить дать иные показания.
— Мне важно установить, что самолет, на котором летел подсудимый Пауэрс не имел опознавательных знаков. Почему на нем не было опознавательных знаков?
— Я не уверен, что их не было.
— Но вы только что сообщили суду, что не видели никаких опознавательных знаков.
— Я не искал их.
— Кроме того, вы заявили, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть национальную принадлежность этих самолетов.
— Повторите, пожалуйста, вопрос.
— В ходе предварительного следствия вы заявили, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть национальную принадлежность этих самолетов.
Руденко говорил неправду, и мы оба знали это.
— Я не помню.
Я понимал, что полет на самолете без опознавательных знаков является нарушением международного права, и не был уверен, что такое признание не ухудшит моего положения и не скомпрометирует США. Во время допросов я настаивал на том, что все "У-2" в Адане имели знаки, показывающие их национальную принадлежность. Это была правда, по крайней мере, отчасти. Подобные знаки имелись на хвосте самолетов. Перед каждым полетом-вторжением их удаляли. Но я не намеревался признаться в этом. Не было у меня и желания изменить свою версию теперь, хотя я не знал, какие части самолета сохранились. Поэтому я и оговаривался, что до полета знаков не заметил. Только увидев обломки самолета на выставке в Парке имени Горького, я представил, на каких частях машины знаки должны были бы остаться сравнительно неповрежденными.
Как и многие заявления, сделанные мной во время допросов, эта выдумка оказалась связанной с другой ложью.
Если бы я признал, что иногда на самолетах имелись опознавательные знаки, а иногда нет, меня могли бы спросить, сколько и когда я видел таких самолетов. Это, по крайней мере, дало бы ключ к ответу на вопрос относительно количества и времени перелетов границы.
Вполне возможно, что я видел в этих вопросах гораздо больше хитрости и коварства, чем их было на самом деле, но в тот момент каждый из них казался ловушкой.
Выяснив время взлета и пересечения советской границы, Руденко спросил о главном. Я ждал этого вопроса и боялся, что его не зададут.
— На какой высоте вы должны были лететь?
— На максимальной. Высота меняется в зависимости от запасов топлива. По мере сгорания топлива самолет набирает большую высоту.
— Какую?
— Максимальная высота составляет 68 тысяч футов.
Через несколько минут, выяснив все, что касалось моей маршрутной карты, запасных аэродромов, посадочной техники в Будё, скорости самолета и т. д., он вернулся к этому вопросу.
— На какой высоте проходил полет?
— Полет начался примерно на высоте 67 тысяч футов, а по мере сгорания топлива я поднялся до 68 тысяч.
Руденко стремился уточнить все до конца. Это доказало бы, что в СССР действительно имеются ракеты, способные достигать значительной высоты. Ради разнообразия мы пришли в этом вопросе к полному взаимопониманию.
— На вашем самолете имелась фототехника для ведения воздушной разведки. Какие указания вы получили?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
