Вот девка! Не сказать чтоб краса необыкновенная, а станешь рядом, и в портах само просыпается зверем, словно искры от нее какие…
Князь и сам бы… Эх, да что говорить попусту!
— А ты, Веся, больно много понимать стала в мужском, ратном деле! Так, что ли? — тут же оборвала ее Окся, грозно нахмурив большие фиалковые глаза.
— В ратном — не знаю, не берусь судить, а в мужском — понимаю побольше многих! — находчиво, с вызовом ответила Веся, гордо вздернув курносый нос. Встряхнула густыми волосами с красивым медным отливом, прихваченными поверху повязкой-оберегом, а понизу оплетенными для красоты бисерными шнурками.
Огонь-девка!
— Ах ты!.. — подбоченилась Окся.
— Да уж я, известно, — не ты! — Веся, нарываясь на лай, нахально прищурила свои серо-зеленые, как тина, гляделки. Сам Кутря не видел, хвала богам, но знал, старики рассказывали — именно таким зеленым взглядом русалки-мавки заманивают молодых мужиков в глубокие омуты.
Еще про Весину мать говорили, что она с самим Водяным Стариком путалась. Купаться любила — удержу никакого не было. Только вольную воду завидит — сразу бултых туда… Вот и нагуляла дочь с глазами цвета яркой тины. А зеленоглазые да рыжие — они всегда самые вредные, у них в породе водяное семя гуляет. Кто про это не знает?
Родичи, слушая перепалку девок, довольно скалились. Ожидали — вот сейчас вцепятся друг другу в волосы, потешат народ.
— А ну, хватит языками молотить! Вот сейчас прогоню обеих! — прикрикнул князь. — Повадились тут…
Весеня тем временем покраснел и надулся еще больше. Даже меч поднимать не стал. Отбежал далеко в сторону, сел под деревом, повернувшись ко всем спиной. Уставился и землю, застыл в тяжелой каменной неподвижности. Родичи окликнули его пару раз, но он не оборачивался. Только судорожно передергивал плечами, как корова, которая, не просыпаясь, отмахивается хвостом от оводов.
Окся сунулась было к нему с голубиной лаской, но он только рыкнул на нее зверем. Та отскочила дикой кошкой, потом опомнилась, отошла, независимо подняв голову.
Веся после нее тоже попробовала утешить парня, нагло стреляя глазами в сторону высокой беловолосой косинки Окси. Впрочем, Весеня и эту послал куда подальше. Нрав у него…
Переживает парень, переглядывались родичи, катает свое самолюбие, как хлебный горячий колобок в ладонях. Понимая, вслух больше не высказывали насмешек, даже Велень попридержал язычок на привязи, хотя и ухмылялся во всю ширь, по всему видно, придумал уже едкую речь.
— Ну, мужики, чего встали? Чего ждем? А вы, девки, кыш отсюда! Смотреть больше нечего! — грозно прикрикнул князь.
Родичи, перекидываясь словами, снова взялись за свое железо и палки…
* * *
Все начиналось как дело малое, просто забава. Три лети назад Кутря решил показать Весене и нескольким другим бойким парням правильную воинскую науку, чтоб, случись чего, не лезли в сече вперед без ума. Слишком много было воспоминаний, как рубились на Илене со свеями, кто как погиб и кто кого победил. Горячие шли разговоры, чуть заново не передрались сами между собой, прежней доблестью похваляясь.
Придумал все это Весеня. Пристал, как репей к волосам, мол, научи, дядька Кутря, ты — бывалый, бойкий, в дальние набеги ходил. Свей вон постоянно с мечами да стрелами упражняются, и от этого их все боятся. А чем мы хуже?
Отчего же не научить, решил тогда князь, случись что, будет кому встать на защиту рода в новых угодьях. Наука полезная.
Потом к ним и другие стали подтягиваться. Кутря сам увлекся. Не ожидал того, а получилось, сбил молодых в крепкую дружину. Зато теперь его уже не шутя, без скрытой насмешки называли походным князем. Верно, дружина есть — чем не князь?
Слышать это было приятно. Пусть Сельга видит, что он тоже на что-то годен, и ему почет от родичей не только за старую выдумку с земляной кровью. Да и то сказать, кто, как не Сельга, надоумила его тогда пойти к волхвам за советом…
Кутря никому этого не говорил, даже Сельге, но иногда на него находило. Словно комком под горло подкатывалась чернота. Словно сытая, спокойная жизнь на краю земель с любимой женой и в почете от родичей вдруг вставала ему костью поперек горла. И даже далекие набеги с вендами, в крови, в лишениях, в палящем зное и постоянной опаске, вспоминались теперь как яркое празднование. Да что там набеги, ошейник раба, что натирал шею до крови, — и тот помнился теперь без зубовного скрежета. Помнил, что жить тогда не хотелось. Но отрешенно помнил, словно не о себе. Как было плохо на чужой стороне — уже забыл.
Да, люди быстро умеют забывать плохое, этим счастливым свойством наделили их боги, так говорил еще отец Земтя. Понимая это, Кутря волей гнал от себя беспокойные мысли, что звали, манили его куда-то вдаль. Намахаешься на ратной поляне до соленого пота, до тяжелой усталости, гудящей потом во всем теле, — и вроде легче становится, это он уже давно заметил. Неразумные человеческие желания могут так прогневить богов, что те, ехидно посмеиваясь, начнут исполнять их — это известно. А что из этого получается — тоже понятно…
* * *
— Ты, Весеня, мельтешишь много, вот что я тебе скажу. Игра с мечом хороша, чтобы показать врагу удаль да нанести страх на робких. А если перед тобой проверенный поединщик, не играть надо, а выигрывать. Это дело другое, тут выдержка требуется, — сказал Кутря.
Снова расставив родичей махать железом, он наконец подошел к парню, зашел с лица, присел перед ним на корточки. Тот даже не взглянул на него, только опустил голову еще ниже, пряча глаза.
Кутря терпеливо ждал. Нет, не поднимает лица…
— Почему я говорю про выдержку? — спросил он словно у самого себя. — Не просто так говорю. Знаю, о чем толкую. На моих глазах, помню, двое вендов рубились с раннего утра и почти до полудня. Все уже и смотреть за ними устали. Да и сами они — хрипят, шатаются, мечами шевелят еле-еле, но все равно держатся. Уже, помню, не пот с них капал, а пена, как с лошадей, что загоняют до смерти. Да, было дело, как сейчас помню…
Весеня, как он и предвидел, заинтересовался сказкой. Хлебом его не корми, так любил он слушать про былые рати. Поднял голубые глаза, в которых первым тонким ледком на солнце еще дрожала обида.
— А что дальше было, дядька Кутря? Кто победил-то? — спросил он. По глазам было видно, не хотел спрашивать, но не выдержал, сломил характер любопытства ради.
— Кто победил? — не торопился с ответом князь. — А тот, кто на ногах устоял. Один, значит, упал без сил, а второй над ним стал с мечом. Этот и победил, значит.
— Убил лежачего? — ужаснулся Весеня.
