…Эгерт опомнился. Уронил клещи, закашлялся от горелой вони; кашель перешел в позывы на рвоту – зажимая локтем рот, Солль отошел в дальний угол пыточной. Там, по счастью, обнаружилось ведро воды.
Сова хрипел; с каждым хрипом у него в груди будто лопались пузыри. Зачем он врет?! Ведь это ложь, теперь, ткнувшись лицом в мокрые ладони, Солль понимал это яснее ясного. Ложь – и отвратительный удушливый смрад. Паленым. И какое-то воспоминание, которое ходит вокруг да около, и не разглядеть, не схватить, ускользает, как прерванный сон…
Черные волосы и чистая белая кожа. И уродливый приземистый топчан… И жаровня. и крючья. И обугленная плоть. И…
…Зимний день. Снег… Снежинки на ее плечах… Искрящиеся грани невесомых кристаллов – и прозрачные грани бесконечного мира. Ветер…
Солля трясло. Мокрый и обессиленный, он твердо знал, что, обернувшись, увидит распятую на топчане Торию. Что они с ней проделывали?! Она никогда не рассказывала до конца, не желала помнить… Тория… Созвездие родинок на высокой шее. И клещи… Небо, а он не защитил, не избавил… Не избавил тогда, не избавил сейчас… И это его хваленая любовь?! Его отречение от самого святого, его предательство, грязь на белом…
Он зажмурился и застонал; осознание ошибки и вины заставило его впиться зубами в собственную руку. Рот его тут же наполнился кровью; слизывая соленые капли, он прислушивался к благодатной боли – будто налипшая на его душу короста, которую он привык считать собственной кожей, разом опала, обнажая голые нервы и освобождая от гнили, гноя, мерзости…
– Мерзость, – сказал он шепотом. – Тор, я был мерзавец… Но Тор, я же уже иду… Я иду… уже…
Сова прерывисто, с хрипом вздохнул – Солль даже не взглянул в его сторону. Железная дверка скрежетнула на заржавленных петлях.
И когда дверь закрылась за Соллевой спиной, Сова невесть почему понял, что проиграл.
* * *
Погожим теплым днем мы с Аланой прогулялись на рынок в ближайшую деревню; ей доставляло явное удовольствие глазеть на людей, в особенности на деревенских ребятишек, заинтересовавшихся Аланиной личностью и сопровождавших нас на порядочном расстоянии. Моя строптивая спутница ухитрилась показать язык самому здоровенному мальчишке, видимо, вожаку; тот скорчил ответную рожу, но дальше этого дело не пошло.
На перекрестках чесали языки: Сова-де пойман, зато в городе свирепствует неведомый убийца, удушающий детей колодезной цепью. Первое известие показалось мне слишком благостным, а второе слишком кровожадным; я не поверила ни тому, ни другому.
Рыночная суета неожиданно растревожила меня. Тут и там представлялись подмостки, и я невольно выбирала лучшее место для повозок и прикидывала, какой на эту публику пошел бы репертуар; грезы ушли, оставив разочарование и тупую боль. Я как могла быстро закончила покупки – полная корзина у меня и маленькая корзинка в руках Аланы – и поспешила обратно.
По дороге домой Алана предложила сделать привал и поиграть в Луара и волшебника; Луаром, конечно, была она, мне же выпала роль злого колдуна.
Побросав корзины, мы выбрали себе оружие на куче хвороста. Алана имела неплохое представление о том, как фехтуют – во всяком случае она знала об этом больше, чем я. Раздухарившись, она выкрикивала оскорбления в адрес колдуна и наседала, как бешеная, мне оставалось только пятиться и жалобно просить пощады…
Наконец, я упала на траву и скончалась в судорогах, после чего мы возобновили путь, вполне довольные друг другом.
Но отступившие было мрачные мысли явились снова; входя во двор, я до мелочей вспомнила и расположение повозок, и смех гостей, и последовательность пьес, и неудачный дебют Луара… Или такой дебют вправе считаться удачным? Спектакль в спектакле: сыграем, Алана, в «отречение от сына» или в «смерть Флобастера»…
Нянька не могла нарадоваться, принимая от нас покупки; я дождалась, пока она соберет на подносе приготовленный для Тории обед – и неожиданно для себя попросила:
– Дайте мне.
Слова мои оказались тихими, как пение мухи – но старушка услыхала и вздрогнула:
– А… Ты?
Я неуверенно кивнула:
– Попробую… Если нет, то… Но вдруг?
– Как бы хуже не было, – нянька в задумчивости покачала головой.
– Куда уж хуже, – сказала я шепотом.
Нянька поколебалась – и неохотно протянула мне поднос.
…Путь наверх оказался неожиданно долгим; остановившись перед закрытой дверью, я долго переступала с ноги на ногу и слушала скрип половиц. Страшная женщина – Тория Солль. А сумасшедших я вообще боюсь…
Так зачем, спрашивается, напросилась?!
«Пойди к ней, а я не могу… Пожалуйста».
На подносе остывала похлебка. Все равно, подумала я жестоко. Пусть стынет, Тория все равно не будет ее есть…
– Войди, – сказали за дверью, и я чуть не выронила поднос.
Дверь оказалась незапертой; я толкнула ее носком ноги и неуклюже, боком, протиснулась внутрь.
– Поставь на пол.
Тория сидела у окна. Я видела ее спину и черные, бессильно рассыпавшиеся по плечам волосы.
Стакан качнулся и чуть не упал. Звякнула тарелка; я задержала дыхание.
– Тебе лучше уйти, – голос Тории казался тусклым, как старая бронза. – Здесь ничего нет.
– Здесь ребенок, – сказала я осторожно. Любое мое слово могло обернуться необъяснимой и непредсказуемой реакцией; так ходят по болоту: кочка-кочка-трясина…
– У ребенка есть мать, – тусклый голос Тории не дрогнул.
Я молчала.
– Впрочем, как хочешь, – Тория опустила голову. – Иди.
Я шагнула прочь – и уже за порогом меня догнал вопрос:
– Он жив?
Я подавила в себе желание обернуться. Взялась рукой за дверной косяк:
– Да.
– Это он просил тебя прийти?
Я мысленно заметалась в поисках ответа; и «да» и «нет» могли оказаться одинаково губительными, никакая уловка не шла мне на ум, и тогда, отчаявшись, я ответила правду:
– Он просил. И он тоже.
– Кто еще?
Мне показалось, что тут-то голос ее чуть переменился.
– И еще я сама.
– Все?
Снова мучительный поиск ответа.
– Да. Нет. Он обещал прийти. Скоро…
Напрасно я стояла в дверях, ожидая новых вопросов. Тория уронила голову на руки – да так и застыла.
Спустя несколько дней мы с Аланой прибирали во дворе; топот копыт заставил меня покрыться гусиной кожей. Не в силах притворяться спокойной, я выскочила за ворота. К дому галопом скакал небольшой отряд – человек пять.
В голове моей не осталось ни одной мысли; отирая Алану, я потянула на себя тяжелую створку ворот – и тут только заметила, что на всадниках красно-белые мундиры стражи. Озноб сменился горячим потом: не разбойники, и то…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
