Я этот порог перешагнул именно в тот год: бежал “от моего порога”. Мандельштам остался. За этой строчкой следует другая:
Куда? На улице темно.
* * *Пока он был жив, доходили до нас сюда его стихи, напечатанные и другие. Ненапечатанные и после смерти залетали и наши края. После “Тристий” стихотворная его манера коренным изменениям не подверглась, только наметившееся уже там сгущение образности и соответственное потемнение связи между соседними образами кое-где обозначилось сильней, чему в отдельных случаях содействовала сознательная или полусознательная зашифровка того, что, собственно, высказывалось в данном стихотворении (имею в виду тот элемент высказыванья, который остается переводимым на непоэтический язык). Хороши были эти стихи почти всегда; некоторые принадлежали к лучшим во всем его творчестве. Но читать их мне, и многим наверное, просто как стихи, было нелегко: слишком уж чувствовалось в них, насколько тяжело было жить, трудно дышать поэту и его поэзии. Тяжесть эта нарастала постепенно. “На улице темно” — эта тема не кончена, эти слова еще будут повторены. И когда дальше в том же стихотворении читаем:
Спина извозчика и снег на пол-аршина:Чего тебе еще? Не тронут, не убьют, —
мы не очень за поэта утешены, который еще в предыдущем, 1923 году начинал стихотворение “Век” такими стихами:
Век мой, зверь мой, кто сумеетЗаглянуть в твои зрачки…
Но особенно тяжко стало ему, и травить его по-настоящему начали, по-видимому, в самом конце двадцатых годов.
В декабре тридцатого очередная встреча с Петербургом, где он больше не жил, куда он только наезжал, выразилась не так, как в двадцать пятом, когда было написано прелестное стихотворение:
Вы, с квадратными окошками невысокие дома —Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима.
Теперь возникли совсем другие стихи, быть может неспроста надписанные “Ленинград”, трагические стихи, одни из трагичнейших в русской поэзии. Думаю, что в них и одна из вершин этой поэзии, а по тому, хоть они и знамениты, приведу их еще раз здесь:
Я вернулся в мой город, знакомый до слез,До прожилок, до детских припухших желез.
Ты вернулся сюда — так глотай же скорейРыбий жир ленинградских речных фонарей.
Узнавай же скорее декабрьский денек,Где к зловещему дегтю подмешай желток.
Петербург! я еще не хочу умирать.У тебя телефонов моих номера.
Петербург! у меня еще есть адреса,Покоторым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице черной Живу, и в високУдаряет мне вырванный с мясом звонок.
И всю ночь напролет жду гостей дорогих,Шевеля кандалами цепочек дверных.
Грустно и неловко писать о стихах как о простых свидетельствах нищей правды,— как будто это не стихи, а перлюстрируемые нами письма или дневники, обнаруженные в ящике чужого стола. Совестно вырывать строчки из песни, где “слова не выкинешь”, и читать их, точно объявление в газете. Но милый любитель поэзии, просвещенный читатель, ведь не очень хотелось бы Вам бормотать себе под нос, пока Вы целы: “Чего тебе еще? Не тронут, не убьют”, и совсем не хотелось бы прислушиваться с вечера к звонку, к шагам на лестнице, шепча: “Я еще не хочу умирать”, и всю ночь напролет ждать гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных. Даже вряд ли Вы позавидуете поэту, когда полгода спустя он напишет, подбоченясь, набравшись храбрости:
Пора вам знать, я тоже современник,Я человек эпохи Москвошвея,Смотрите, как на мне топорщится пиджак,Как я ступать и говорить умею!Попробуйте меня от века оторвать,Ручаюсь вам — себе свернете шею.
Чем не Маяковский (который, впрочем, успел уже застрелиться к тому времени)? Или в более своем тоне:
Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!Я нынче славным бесом обуян,Как будто в корень голову шампунемМне вымыл парикмахер Франсуа.
Держу пари, что я еще не умер,И, как жокей, ручаюсь головой,Что я еще могу набедокуритьНа рысистой дорожке беговой…
Напомню Вам к тому же, что этот бодрый “тоже современник” закончит в следующем году стихотворение строкой
И я один на всех путях,
в заключении другого выскажет несбыточную мечту:
Взять за руку кого-нибудь: — будь ласков, —Сказать ему, — нам по пути с тобой…
в третьем пожалуется
Я непризнанный брат, отщепенец в народной семье,
а в четвертом вообразит нисхождение человека по уже пройденным ступеням развития назад, к пресмыкающимся и насекомым, к “глухоте паучьей”, и скажет себе устами Ламарка:
Ты напрасно Моцарта любил.
Думаю, впрочем, хоть никто и не может знать этого наверное, что душевное состояние поэта в те годы если и переходило подчас от отчаянья к отдыху от него и от отдыха назад к отчаянью, то все же определялось более постоянно другим чувством: щемящей, неотвязной, как долгая ноющая боль, тоской, не исключавшей, однако, ни улыбки, ни жалости, ни беззлобной насмешки и которая выразилась лучше всего в одном дошедшем до нас гораздо позднем стихотворении, написанном “на случай”, непритязательном, шуточном, но чья внутренняя мелодия пронзительна и, для меня по крайней мере, неотразима (придерживаюсь, кроме начертания отчества через о, старой редакции, которая кажется мне лучше напечатанной недавно):
Жил Александр Герцович,Еврейский музыкант.Он Шуберта наверчивал,Как чистый бриллиант.
И всласть, с утра до вечера,Заученнуюв хрустОдну сонату вечнуюТвердил он наизусть.
Что, Александр Герцович,На улице темно?Брось, Александр Скерцович,Чего там, все равно!Пускай там итальяночка,Покудаснег хрустит,На узеньких на саночкахЗа Шубертом летит.
Нам с музыкой-голубоюНе страшно умереть,А там — вороньей шубоюНа вешалке висеть.
Что, Александр Герцович,На улице темно?Брось, Александр Сердцевич,Чего там, все равно…
Завидую тем, кто в полной неомраченности готовы подпевать этой насмешливой полупесенке. Я не могу прочесть ее вслух, без того чтобы голос у меня не осекся. Так и вижу этого Александра Герцовича, которого никогда не видел. Вижу с ним друга в неуклюжем пиджаке из Москвошвея и даже всю Москву, всю “эпоху” этого Москвошвея. Слышу сонату (Ты напрасно Шуберта любил), слышу издали звучащий знакомый голое, его вопросительную интонацию:
Что, Александр Герцович,На улице темно?
и потом уже без музыки, без Москвы и Петербурга, в другом тоне, вне времени:
Мне хочется бежать от моего порога.Куда? На улице темно.
* * *В тот год (1961), что прислали мне (из редакции “Воздушных путей”), дабы я о них написал, неведомые мне его стихи, на чтении которых все дальнейшее и основано, больше двадцати лет прошло с его смерти, почти полвека — со времени наш их первых встреч. Лежали эти стихи, – вижу их и сейчас: целый ворох отдельных листов лежал на моем столе со стихами, не для меня одного новыми, написанными частью одновременно с только что приведенными, частью ближе к середине тридцатых годов или чуть позже, во время воронежской не то ссылки, не то каторги, по-видимому длившейся около трех лет и которая уже в первый год вырвала у него стон
