и в этом также. Он снова принялся за «Историю беззаконий». Но он сидел перед рукописью, опустошенный, бессильный, курил, вглядывался в проплывавшие перед его внутренним взором образы, не работал.
Он велел приготовить ванну. Уже несколько дней он не брал ванны. Он лежал в теплой воде; напряжение покидало его тело. Разве не победой было уже одно то, что мальчик пришел к нему? Он вспомнил о его матери, об Эллис Борнгаак. Всегда, когда мальчик серьезно в чем-нибудь нуждался, он обращался не к ее родителям, он приходил к нему. Адвокат Гейер тихонько покачивался в теплой воде, улыбался. Дикий нрав и дикие привычки были у мальчика, и держался он как-то бессердечно и сухо – этого отрицать не приходилось. Но виной этому было положение в стране, виной был Кленк. И во всяком случае мальчик пришел к нему.
Адвокат вышел из ванны, медленно, необычайно тщательно оделся, к удивлению не перестававшей браниться и причитать Агнесы. Отправился в лучший в городе ресторан, в ресторан Пфаундлера, хорошо поел, выпил вина. Оживленно беседовал со встреченными там знакомыми. Вечером, поставив около себя бутылку хорошего вина, прочел одну главу Тацита и одну главу Маколея. Запомнил этот день как праздник.
5. Кленк – это Кленк, и пишется – Кленк
Кленк, когда г-н фон Дитрам оставил его, потянулся, добродушно проворчал что-то, принялся насвистывать какую-то благородную классическую мелодию. Этот осторожный г-н фон Дитрам, глава нового, переформированного в соответствии с его желаниями кабинета, аристократ из круга изящного, спокойного Ротенкампа, исполняет все, что он, Кленк, ему говорит. Завтра новый кабинет представляется ландтагу. Кленк только что навел последний лоск на правительственную декларацию, и Дитрам согласился со всеми мельчайшими оттенками. Итак, он добился своего. С прежним, с этим старым болваном Зиглем, никакого сладу уж не было. Вечно бить кулаком по столу и брать черт знает какой хамский тон по отношению к Пруссии и имперскому правительству – это тоже не дело. Он, Кленк, в конце концов стал просто стесняться сидеть на одной министерской скамье со всяким сбродом. Он поступил правильно, поставив действительных, остающихся в тени правителей перед альтернативой: дать в конце концов в правительство кого-нибудь из настоящих людей или же примириться и с его, Кленка, уходом. Светилом этого нового, Дитрама, считать, конечно, не приходится. Это Рейндлю пришла в голову его кандидатура, он и произнес первый его имя в разгаре дебатов. Не любит он, Кленк, этого Пятого евангелиста. Замкнутый, он держится так милостиво и важно, словно он сам бог-отец или король Людвиг II. Но пустить снова в ход старого Дитрама – это все же была хорошая идея. Хоть у него и слабовато насчет смекалки, зато манеры прекрасные. При принце-регенте Луитпольде он был послом в Ватикане. Он тихо и корректно будет выполнять все, что Кленк сочтет нужным.
Труда это стоило немало. Совещания с партийными лидерами, телефонные переговоры с тайными правителями страны. Туда, сюда – сложнейшие торги. Так длилось целую неделю. Два концерта, которые он предвкушал, пришлось ему пропустить, и получаса он не мог урвать, чтобы в такую чудесную погоду съездить за город. Но теперь все позади, и сошло дело великолепно. Он всех их обвел вокруг пальца. Он кое-что собою представляет, и те, другие, быстро почуют, откуда дует ветер. Кленк – это Кленк, и пишется – Кленк.
Сейчас не больше девяти часов. Сегодня вечером он может позволить себе отдохнуть. Закатится куда-нибудь, устроит себе потеху. Он улыбается, его широкие плотные губы кривятся. Кого же ему взять на прицел – Гартля или Флаухера? Он накидывает непромокаемое пальто, сует в рот трубку, напяливает на красно-бурую голову огромную фетровую шляпу. Пожалуй, обоих – и Флаухера, и Гартля!
Короткий путь он проходит пешком. Не в «Тиролер вейнштубе», а сначала в ресторан «Братвурстглеккель».
В старом ресторане, забившемся в угол у подножия собора, было еще более накурено и сумрачно, чем в «Тиролер вейнштубе». Кленк, распахнувший внутреннюю стеклянную дверь, казался огромным в этом помещении с низким потолком, с которого свисали всевозможные старинные модели и приборы, почти касавшиеся его головы. Он огляделся вокруг. Обычно требовалось некоторое время, пока становилось возможным здесь, среди дыма и чада, различить знакомые лица. Люди сидели очень близко друг к другу, ели очень маленькие, сморщенные жареные сосиски с тушеной капустой и крохотные соленые булочки, пили пиво.
Так! Вот там сидит человек, которого он искал, – ландесгерихтсдиректор доктор Гартль. Ясно было заранее, что сегодня он будет здесь за столом завсегдатаев, на котором в качестве знака отличия красуется бронзовый трубач в старинной одежде, держащий в руках флажок с надписью: «Занято». Доктор Гартль сидел за столом в обществе доброго десятка своих коллег. Кленк знал их всех. Это были президент сената Мессершмидт и еще несколько представителей судебных органов.
Министр сразу заметил, что присутствующие осведомлены о его роли в новом кабинете. Его, привыкшего к общему уважению, сегодня приветствовали с особой почтительностью. Он с удовольствием отметил, что они уже почуяли, откуда дует ветер.
Пробираясь сквозь толпу посетителей ресторана – людей с высшим университетским образованием, учителей гимназии, газетных редакторов, крупных чиновников, знавших друг друга уже много лет, – Кленк сквозь дым и чад разглядывал стол, за которым сидели чиновники его министерства. Они выглядели неважно, кислые, потрепанные, поношенные – одинаково и лицом, и платьем. Удивляться тут было нечему: жалованье они получали грошовое, у них были жены и дети, в эти годы инфляции тяжело приходилось как с продовольствием, так и с одеждой. Многие приближались к тому возрасту, когда чиновников увольняют в отставку. Перед войной у них было прекрасное положение и они могли твердо рассчитывать на крупную пенсию и обеспеченную старость. Сейчас даже привычный вечер в «Братвурстглеккеле» являлся роскошью. Им приходилось десять раз обдумать, какую сигару они могут себе позволить. Да и работы у них значительно прибавилось. Виной этому, как и всему дурному, был новый государственный строй. Он подточил корни нравственности, увеличил число преступлений. А кому от этого прибавилось работы? Разумеется, им. На каждого приходилось сейчас втрое, вчетверо больше документов, требовавших просмотра, у каждого из них на завтрашний день был назначен разбор восьми, а то и десяти дел.
Кленк, в то время как они подвигались, чтобы очистить для него место, старался представить себе обвиняемых по этим делам. Уж этим-то, конечно, сегодня предстояла беспокойная ночь. С волнением ожидают они утра, обдумывают каждый жест, каждую деталь своего поведения, каждое свое слово, со страхом стараясь предугадать выражение лица и настроение
