удивлен, что тот также едет.
— Как же это вы?
— Каждый должен надеяться на последнюю милость.
— А спор вы с ним завели напрасно, — заметил пан Юрий.
— Грозен рак, да в ж... очи, — улыбнулся Бискупович.
— Ну, пророков нет.
— Есть пророки, — не согласился Бискупович. — Возможно, к доброму, а возможно — и к плохому, но моя эпиграмма неожиданно быстро сбылась.
— Какая?
— А та, которой я ответил на его угрозы.
Пан Юрий вспомнил и, не очень весело, засмеялся. Эту эпиграмму помнили все и знали, что Кроер не простит за нее. Ведь ничего не налагало на его существование такого клейма, как эти две строки:
Smierć Krojera w Krojtrówszczyznie zrobi zmianę znaczną:
Panowie pić przestaną, chlopi zaś jeść zaczną2.
И вот Кроер умер. Теперь действительно не будет кому поить подонков, а мужикам станет легче.
...Кроеровщина удивила Алеся. Огромное село расползлось на богатом лессовидном суглинке по бровкам яров, по склонам, по откосу над речушкой. Нигде ни деревца, ни кустика. Общинный вековой дуб на площади обрублен весь, кроме одной только развилки, и та торчит под небо, как будто человек, вопя, вскинул одну руку. Мужики, попадающиеся навстречу, затравленно смотрят в землю.
Большущий господский дом стоит тоже на пустом месте, неуютный и страшный. Дом был просто большим каменным зданием, но страшное запустение царило вокруг. Небольшие полукруглые врата, глухой нижний этаж, два крыла террасы.
Высокое, серое, безнадежное... На южных склонах пригорков, которые венчало здание, снег растаял. И в проталинах только почерневший прошлогодний вереск.
То же было и в комнатах. Старая запущенная роскошь, молчаливые слуги, молчаливые группки гостей, съехавшихся отдать последнюю честь покойнику.
А был когда-то богатый дом, даже очень богатый.
Пан лежал в парадном зале, окна которого начинались на уровне человеческого роста. В зале стоял стол. Рядом с ним пюпитр, за которым читал псалтирь человек в монашеском одеянии. Капюшон закрывал его лицо.
А на столе, в дубовом гробу, лежал Кроер. Две толстые — с руку — восковые свечи бросали желтовато-розовые блики на неподвижное лицо.
— Отгулялся, — произнес отец.
А в полутьме зала звучали страшные монотонные слова псалмов «во утешение скорбящим».
Свет дня еле пробивается в высокие окна, пыльный, будто в погребе, грифельно-серый. И освещенное пятно — это только лицо Кроера, руки, сложенные на груди, и красноватая парча, закрывающая тело до самых рук.
Люди шли мимо гроба и крестились. Некоторые с очевидным наслаждением и с притворно печальной миной на лице.
Пан Юрий с Алесем остановились в ногах покойника.
— Прощай, шурин, — молвил пан Юрий. — Пускай Бог будет милостив к тебе, как прощает он всякое прегрешение.
Глаза Алеся немного испуганно осматривали троюродного брата матери. И вдруг мальчик содрогнулся: сквозь прищуренные веки выглядывала желтоватая полоска белка.
Кроер смотрел.
— Иди, — сказал пан Юрий. — Рано тебе. Иди и не смотри.
Они прошли мимо гроба.
— Шурин пришел, — услышал пан Юрий тихий голос. —Здравствуй, шурин.
Не понимая, откуда голос, пан Юрий оглянулся. И вдруг по залу, как ветер по ночным ветвям, пробежал вздох ужаса:
— О-о-ох-х!
Они оглянулись. Толпа отшатнулась от гроба, как рожь под ветром.
Мертвец сидел.
Алесь сжал челюсти, чтобы не закричать. А покойник сидел и смотрел на людей. Потом достал из-под красной парчи огромную бутылку шампанского.
Сект выстрелил в потолок — по бутылке полились белые ручьи. И одновременно широко распахнулась дверь в столовую, и все увидели там море огня от свечей, бочки с вином возле стен, салфетки, белизну скатертей, столы, изнемогающие от блюд, которые громоздились на них.
В зале гремел хор обычных собутыльников пана. Пели задо- стойник:
— Ангел вопияше благодатней: Чистая Дево, радуйся! И паки реку: радуйся! Твой Сын воскресе тридневен от гроба, и мертвые воздвигнувый: людие, веселитеся!
Пан Юрий недоуменно смотрел на все это.
— Светися, светися, новый Иерусалиме... Ты же, Чистая, красуйся, Богородице, о востании Рождества Твоего.
— Свинья, — бросил Бискупович. — Богородицу не пожалел, богохульник.
И тогда пан Юрий плюнул.
А покойник, протягивая чашу с сектом, вел:
— Со страхом Божиим и верою приступите...
Пан Юрий тащил Алеся к двери.
— Не препятствуйте детям приходить ко мне, — пел мертвец.
И, протягивая чашу, возглашал:
— Пийте из нея вси.
— Видехом свет истинный, — пели голоса, — прияхом Духа Небесного... Та бо нас спасла есть.
Пан Юрий не шел, а летел к двери. И тут дорогу ему преградили вооруженные мелкопоместные.
— Шурин, — обратился Кроер, — троюродный шурин, куда ж ты? Послушай меня.
Загорский остановился.
— Простите, господа, за шутку, — продолжал Кроер. — Иначе никто не приехал бы.
— И правильно, — уточнил Бискупович, — ведь в этом доме от каждой пьянки кто-нибудь да умрет.
— Забудем ссоры, — говорил дальше Кроер. — Мне надоело одному. Забудем ссоры хоть на несколько дней. Я ничего не жалею. А ты куда, шурин?
У пана Юрия дрожали ноздри.
— Другие — твое дело, — звонким от волнения голосом чеканил он. — Но ты обидел Богородицу. Наша земля — удел святого Юрия и Ее. Они не дали нам погибнуть. И упования наши только на них да на силу своих рук.
Он сделал шаг к двери — мелкопоместные сомкнулись. Загорский, Алесь и Бискупович положили руки на эфесы кордов.
Кроер обводил все это бешеными, в красных мешках, глазами.
И, видимо, не пожелал портить праздник.
— Пустите их, — бросил он. — А ты, шурин, погоди моей смерти еще лет двадцать.
Он имел в виду наследство. Но Загорский раздвинул руками мелкопоместных и пошел не оглядываясь. Этот человек не мог оскорбить его.
— И прости, — заключил Кроер.
Потом он встал в гробу.
— Остальных прошу не жаловаться. Дорога долгая, мокрая — живите тут.
Люди оглядывались. Во всех окнах возвышались вооруженные мелкопоместные шляхтичи. Человек тридцать, пропустив Бискуповича и Загорских, сомкнулись и стояли в двери. Люди опустили головы, так как все знали, какая тяжелая чаша гостеприимства Кроера.
Но никто не протестовал. Крупных дворян, с которыми Kpoep побоялся бы ссориться, в зале не было. И люди двинулись в столовый зал.
Тяжело затворилась за ними дубовая дверь.
Кроер вскинул парчу на плечо, наподобие плаща, и спрыгнул на пол. Его немного качало, он был обессилен многодневной пьянкой, но силился стоять ровно.
Один из мелкопоместных подошел к нему и что-то
