недооценивая ее возможности.
— Давай, малышка, они полностью твои, — махнул я курице и, сняв с нее немного гравитации, помог ей взлететь повыше.
Курица подлетела к тому подонку, который ее пнул, и снесла яйцо над его головой. Я помог ей, значительно увеличив вес яичка. Оно проломило череп наемника насквозь. С таким яйцом я бы стал непобедимым в традиционных играх на Пасху.
Двое других даже не успели толком сообразить, что происходит. Одного курица решила заклевать, и ей понадобился лишь один удар клювом, чтобы отправить его на свидание со Смертью. Я вовремя помог ей с гравитацией, превратив ее в настоящий танк. Третий помер от куриного помета в прямом смысле этого слова. Помет сломал ему все кости на лице — невиданное событие, которое журналисты бы точно оценили.
Тем временем со спины, с другого прохода в гостиную, ворвались еще двое, но их сразу придавило насмерть книжным шкафом. Выходит, осталось еще трое. Пойду встречу их в другой комнате. Похрустев шеей и надкусив яблоко с тарелки, я вышел им навстречу.
По их неуверенным движениям и замешательству было видно, что они не совсем понимают, почему я еще жив и где остальные незадачливые члены их отряда.
Я же взмахнул пальцем, и самый низкий из них ростом упал на пол и стал на огромной скорости ездить от стены к стене, ударяясь об нее всеми частями тела. Он катался, как шайба на льду в хоккее: от ворот к воротам. Только шайбе было бы все равно, а ему — нет. Он довольно быстро забрызгал стены кровью и превратился в безжизненный мешок с костями и кожей.
Пока он на такой скорости носился по полу, сметая все на своем пути, его товарищи не могли кинуться на меня в атаку. Покончив с ним, я произнес вслух:
— А вы знаете, что происходит, когда кости начинают весить очень-очень много, а мышечная часть и кожа почти перестают поддаваться воздействию гравитации? Я сам вам отвечу: выглядит очень жутко, — усмехнулся я и щелкнул пальцами.
В тот же миг с одного из них словно слетела шкура: его мышцы стали тянуться кверху, будто взлетая, а скелет остался стоять на месте, проламывая пол. На такое слабонервным лучше не смотреть, но мне было скучно. Я уже импровизировал, стараясь убивать всех по-разному, чтобы это не превратилось в рутину — ведь убивать сейчас приходилось слишком часто.
К тому же я не испытывал сострадания к людям, которые пришли в мой дом, чтобы убить меня. Если уж кто-то настроен кого-то убить, то пусть сам будет готов к своей смерти и не удивляется. Я часто повторяю себе это.
В жизни так всегда: сделал ход — держи ответный удар. И никто не гарантирует, что удар будет равным: у жизни нет гарантий. К тому же аура у всех этих наемных убийц была темной. Им вообще не важно, кого убивать за деньги: хоть женщин, хоть детей, лишь бы платили. Но в этом и есть суть их репутации: они берутся за все, как мусорщики.
Последний из них, увидев, что я сделал с его дружком, в ужасе крикнул:
— Ну нахер! — и, сверкая пятками, выскочил прочь из дома.
Но он видел слишком много лишнего, так что я приоткрыл окно и крикнул ему вслед:
— Чел, забери с собой мусор! — Мусорный контейнер на колесиках у моего дома сбил беглеца на огромной скорости. Пришлось потом просить Геннадия втащить его в дом и смыть кровь на улице. Когда начальник наемников притащил тело, держа его подмышки, он с отвращением указал пальцем на окровавленный облезлый скелет, наполовину торчащий из-под пола.
— А это еще что такое, граф? Его что, дракон обглодал? — Геннадию явно стало не по себе.
— Эх, ничего ты не понимаешь, Геннадий Дмитриевич, в современном искусстве и по модным музеям не ходишь. Это экспозиция о том, что мы с самого рождения уже наполовину принадлежим смерти. Смекаешь? — улыбнулся я. Если честно, я терпеть не могу современное искусство, не понимаю его, а временами меня даже от него подташнивает. Но мне показалось, ответ прозвучал в тему.
— Понятно, я все равно в этом ничего не смыслю, — пожал плечами начальник наемников. — Только один вопрос: как эти «предметы» для вашей экспозиции умудрились незаметно проскочить мимо нас?
— Хороший вопрос, Дмитриевич, — хлопнул я его по плечу. — Вычту из вашего жалованья. Не всех вы все же можете засечь, не всех.
— Хорошо обучены эти сволочи, скрытные, видимо, до чертиков, — выругался тот и, скрепя сердце, крайне недовольный, двинул обратно к себе, пообещав мне на ходу, что такого больше точно не повторится.
А я огляделся по сторонам, стоя руки в боки, и вздохнул. Да, придется вызывать мастера, чтобы подлатал пол. Но сначала — профессиональная уборка. Опять нужно звонить Грише, чтобы отправил своих верных человечков.
— Алло, друг, у меня опять дома грязно, — сказал я ему в трубку.
— Слушай, ты мне так часто звонишь с этой фразой, словно я твоя личная служанка, — усмехнулся он на том конце провода. — Мои люди уже боятся к тебе ездить, Добрыня. Постарайся хотя бы по минимуму делать крови, если что. А то двое после последней такой уборки легли в психиатрическое отделение, на седативных сидеть будут. Понимаешь?
— Понимаю, но я тренируюсь просто: не всех же одинаково валить, — устало произнес я. — И вообще, в чем моя вина? Они сами ко мне в дом прут как на убой толпами. Не самому же мне все это отмывать и не наемников просить: они не для этого дела вовсе.
— Ладно, приедут мои люди и все отмоют до идеального блеска, — успокаивающе ответил друг. Но после короткой паузы с беспокойством спросил: — Но скажи, на этот раз никакой сильной жести им видеть не придется? А то я сразу предупрежу самых слабонервных не ехать.
— А человеческий скелет свежий без мышц и кожи — это ведь не сильная жесть? И расплющенные по полу мозги? — уточнил я на всякий.
Просто я немного путаюсь в определениях. У меня в прошлом мире не было никакой жести. На поле боя летели вражеские кишки и головы, и для всех это было нормальным. При таком раскладе даже могли пикники устраивать во время перерыва.
— Ну п*****! — выругался Распутин. Я даже отсюда понял, как сильно
