Вместе с индейцем были похоронены курительная трубка, нож, атлатль, пара мокасинов и полусгнившая кожаная одежда, расшитая зубами лося. Денис и Элвуд забрали всё.
Они даже не задумались, законно ли это и правильно ли. Они знали, что нашли сокровище, и взяли его себе, и это было приятно.
Была уже почти ночь, когда они выбрались наружу, преследуемые мощным биением крыльев сотен летучих мышей, которые вырывались из пещеры, точно сажа из дымохода, и, оседлав потоки тёплого воздуха, уносились в лиловеющее небо, где терялись из виду.
Дом у них был самый обыкновенный — коричневая двухэтажная коробка, отделанная пластиковым сайдингом, — только полный всякой мертвечины. Кости и окаменелости, орудия давно вымерших племён, а теперь ещё и мумия индейца паюта. Денис перенёс его через порог, как обычно переносят невесту, с гордостью и великой надеждой взирая на свою ношу.
Он никак не мог решить, где же пристроить индейца. На угловом столике в гостиной? На телевизоре, на холодильнике? Или, может… Денис снял с обеденного стола олений череп, заключённый в розовый кварц, и заменил его мёртвым телом… может, здесь?
Элвуд наблюдал за ним с чувством лёгкой брезгливости и, когда отец решил посоветоваться с ним, сказал:
— Мне он вообще нигде не нравится. Не хочу, чтоб он стоял в доме.
Денис удивлённо посмотрел на него: с чего это, мол?
С того, что в твоём шкафу висят платья, в ванной стоят духи, с каминной доски на меня глядят фотографии, а на стене, там, где пуля семечком засела в штукатурке, сохранились пятна. С того, что в этом доме смерть и так уже всюду, вот что хотел сказать Элвуд, но не сказал.
— Это же мёртвое тело, пап. Жутко.
— Хммм, — ответил Денис и поглядел на индейца так, словно увидел его впервые. Тот сидел на столе, тускло посверкивая костями в свете люстры, точно вызванный на спиритическом сеансе дух.
— Может, ты и прав.
Он сгрёб со стола индейца — тот был совсем не тяжёлый, фунтов десять-пятнадцать, не больше, — и начал озираться в поисках подходящего места, держа свою находку на руках, точно баюкая.
— Вот что, — сказал он. — Если он так тебя беспокоит, я буду держать его у себя в спальне. Под замком. Ладно? Как, по-твоему, это подходящее место для него?
Элвуд за пять метров от отца чуял индейца — запах нафталина и лежалых фруктов. Один глаз покойника был плотно зажмурен — веко стало зеленовато-чёрным, как у дневной птицы. На месте другого красовалась чёрная дыра. Элвуду показалось, что она следит за ним.
Через десять дней после смерти Мисти — в середине февраля — Денис потребовал, чтобы Элвуд пошёл с ним на улицу играть в мяч.
— Мороз же, — сказал Элвуд, а Денис ответил:
— Так надень свою блядскую куртку.
Элвуд ни разу не слышал, чтобы отец ругался; он сделал, как ему было велено.
Когда они лицом к лицу встали на лужайке перед домом, шёл снег, замёрзшая трава хрустела под ногами. Сначала игра шла вяло, но потом мышцы разогрелись, удар стал вернее, мяч набирал скорость, и наконец они начали швырять его изо всех сил, словно их жизни от этого зависели. Рукавицей они находили мяч, вырывали его из воздуха, подавляя скорость, а потом — со всего размаха, широким движением, похожим на взмах крыла ветряной мельницы, — отправляли туда, откуда он прилетел. Снег валил всё гуще, мороз крепчал, и руки скоро вновь онемели, а мяч, со свистом рассекавший белизну, стал почти невидимым. Машины притормаживали, водители высовывались посмотреть на них, но, едва поняв, что это вовсе не игра в снежки, переставали улыбаться и, разинув рты, восклицали «Ну и ну!»
Потом Элвуд получил мячом в лоб с такой силой, что кровь хлынула из носа, а между бровями тут же вспух шишак. Денис сказал: «Прости меня. Господи, прости меня», — и понёс Элвуда в дом, где мокрым полотенцем обтёр ему лицо, положил в постель и принёс пузырь со льдом.
Они слова не сказали о Мисти с тех пор, как она покончила с собой, а тут разговорились. Дениса снедала вина за причинённую сыну боль, и ему хотелось, — нет, было необходимо — выставить и свою боль напоказ.
— Элвуд? — сказал он. — Хочешь узнать кое-что ужасное?
Элвуд не хотел. Каждый звук, каждый проблеск света только усиливал красную пульсацию позади глаз. Но он слушал, и, наконец, отец сказал:
— Я не раз желал ей смерти. — Он тихо, жалко рассмеялся. — Знаешь, как бывает, ввязываешься в драку или видишь на улице красотку и ловишь себя на кошмарной мысли? Думаешь: «Вот было бы здорово, если бы завтра жена умерла от рака мозга или ещё от чего-нибудь». На самом деле ты ничего такого не хочешь, но всё равно думаешь. — Он вздохнул через нос. — Это ужасно, я знаю.
Последовало долгое молчание, а потом Элвуд снял со лба лёд, посмотрел отцу прямо в глаза, протянул руку и, взяв его ладонь в свою, спросил, нет ли у него такого чувства, что фунтов пятьдесят горя придавили его к земле.
— Да, — сказал отец. Его глаза пожелтели, будто в них попало что-нибудь токсичное. — Только не пятьдесят, а все сто пятьдесят.
С тех пор о Мисти они больше не говорили, только вздыхали иногда: «Господи, как мне её не хватает». Они друг друга понимали. Оба потеряли любовь всей жизни, а узы, подобные этим, делают слова лишними. Она всегда была рядом с ними, между ними, как неловкая пауза, которую Денис стремился заполнить сначала бейсболом, потом боксом, охотой, рыбалкой, фильмами Чака Норриса и, наконец, пустыней. Там они будут срывать верхний слой почвы, крошить скалы и грабить мертвецов, пока не найдут ответа на вопрос: и что дальше?
В понедельник после возвращения из Кристмас-вэлли Элвуду показалось, что из родительской спальни доносятся голоса. Он заглянул внутрь и увидел, что отец сидит на краю кровати, а рядом с ним чучелом какого-нибудь первобытного зверя пристроился индеец.
Без Мисти сад одичал. Одуванчики и росичка проросли сквозь дёрн, сорняки задушили все цветы, кроме подсолнухов, а плети ипомеи и кудзу вскарабкались по стене до самой крыши, занавесив окно второго этажа, из которого смотрел теперь Денис.
Листья затеняли комнату, а когда дул ветерок, жёлтые и зелёные солнечные зайчики скакали по Денису и индейцу, а Денис смотрел в окно, как в телевизор, раскрыв рот, точно загипнотизированный.
— Папа?
Денис захлопнул рот и посмотрел на Элвуда, будто не узнавал его.
— Я тебя не слышал, — сказал он преувеличенно громким голосом, каким иногда говорил по телефону. — Ты меня напугал. — Он покровительственно положил руку индейцу на плечи и слегка пододвинул его к себе. Там, где индеец сидел раньше, осталась какая-то чернота.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
