В первый же вечер, который Аврора Джонс и Невью-Тюльпан провели вместе в её берлоге, она все рассказала, объясняя, откуда на ней такая корка засохшей грязи.
- И именно эту работу я предложила тебе сегодня утром, сынок! Не слишком хороша на первый взгляд, зато в конце концов дает заработать на жизнь, а человек ко всему привыкает!
Я то уже старая, вокруг начинают копошиться конкуренты, которые слишком много себе позволяют, и я была бы счастлива, найдя хорошего помощника.
- Я готов вам помочь! - заявил Тюльпан, хотя его мутило при мысли о том, что предстоит.
- Но послушай: ты не обязан этого делать! Не думай, что вызволяя тебя из тюрьмы, я на это рассчитывала. Такого со мной никогда не бывает! Я всегда поступаю как вздумается. Ты милый мальчик, заговорил вдруг по-французски, поцеловал мне руку... - и довольно! Не нужно доказательств, как ты мне благодарен!
- Я буду рад помочь вам, - отвечал Тюльпан, - я буду рад помочь вам, потому что вы мне нравитесь, мадам Джонс!
И приступил к работе уже на следующий день, в отлив, который начался в пять утра.
Начало было ужасным. Под бесконечным многодневным дождем бродил он в зеленом месиве, полном отбросов, хлама и дохлых крыс, раздувшихся и готовых лопнуть. Нужно было собрать в корзину мокрые, грязные куски угля, сходить высыпать корзину на тележку и вернуться снова.
Аврора Джонс была права, говоря о конкурентах: Тюльпан ей помогал всего недели две, когда это случилось: он задержался один в хибарке на берегу, чтобы починить разбитое дно тележки. И тут увидел как Аврора, качаясь, спешит к нему. Аврора Джонс, по правде говоря, нетвердо стояла на ногах довольно часто, но обычно не так рано, а выйдя ей навстречу Тюльпан увидел, что лицо залито кровью из разбитого носа.
- Опять эти мерзавцы! - прогудела она, зажимая нос. - Заехали булыжником по морде, видишь, сынок!
- Вернемся домой, я вам помогу!
Кровотечение остановил холодной водой с солью. потом спросил:
- Но почему, собственно, они это делают? Чего хотят?
- Мое место! И мой уголь! Пока ещё только пугают. До сегодняшнего дня только ругались и угрожали. Сегодня, как видишь, перешли к делу. Булыжник швырнул один тип, он, видно, главарь всей банды. Потом они сбежали - мои приятели кинулись на помощь. Но где ты их найдешь? Они не наши, не с Чик Лейн.
- Их много?
- Трое или четверо подростков и один постарше, лет под двадцать.
С тех пор Тюльпан на сборе угля уже не оставлял её одну. Но хулиганы, словно зная (и кто-то сообщал им!) что он там, не появлялись. Тюльпан был горд и счастлив, что может уберечь свою хозяйку, как когда-то та уберегла его. И с этого момента, почувствовав к ней нечто вроде любви, он стал именовать её тетушкой Авророй и перешел на "ты".
Настолько согревало его это чувство, что даже в иле дна Темзы позывы к рвоте появлялись все реже и столь омерзительная работа - отнюдь не доставляя удовольствия - становилась обычной рутиной, при которой думал он совсем об ином: о своем прошлом, близком и далеком, о Гужоне-Толстяке, который был теперь только прахом в корсиканской пыли, о мсье де Рампоно, которого он поклялся когда-нибудь проткнуть насквозь, о Цинтии Эллис и о Картуше, которым за их предательство тоже когда-нибудь сумеет отплатить (хоть и не был уверен, справедливо ли это, ибо именно их предательство привело его в Лондон, возможно поближе к Летиции и - во всяком случае подальше от заклятого врага герцога Шартрского, - так что возникала неразрешимая проблема). Иногда он вспоминал Баттендье, особенно мадам Баттендье, которая, едва завидев паруса, уже снимала кружевные панталоны, потом коварную, но роскошную Фаншетту и её мать, которая давала ему первые уроки любви, и снова Цинтию (но по иной причине), и всех остальных женщин, которые уже путались и стирались в памяти, - конечно, потому, что столько думал о прелестях Летиции, которые он ставил превыше всех, которые он видел словно наяву, которые хотел вернуть себе навсегда - о, любовь, любовь!
* * *
Однажды вечером в конце января 1775 года - примерно через месяц после того, как Фанфан рассказал Авроре Джонс про свою Летицию - Аврора вдруг не вернулась домой. Она отправилась куда-то с углем одна, поскольку Тюльпану предстояло переложить на английский пятьдесят строф Вольтера, а Аврора должна была исправить перевод, вернувшись домой. Вернуться она собиралась в восемь, пробило уже десять - ни слуху, ни духу! Вряд ли могла напиться где-то по пути, - ночью зимой за ней такого не водилось - слишком боялась свалиться где-нибудь и замерзнуть. Да и вообще с тех пор, как у неё поселился Тюльпан, пила она только дома, поскольку, как она говорила, грех искать где-то компанию, чтоб напиться, когда дома компания куда лучше.
В одиннадцать Тюльпан отправился на поиски. Надел на голову теплую горскую шапку, накинул шерстяной плащ - было ужасно холодно. Аврору Джонс знал, разумеется, весь Чик Лейн, ведь здесь она была виднейшей фигурой, как говорила она сама - королевой этого лабиринта грязных закоулков, этого квартала лондонского дна. Повсюду у неё хватало приятелей всяческого рода. К числу ближайших относился Бен Пендикок, жестянщик, коротышка крутого нрава, всегда державший нож за поясом, поскольку слишком хорошо знал, что может человека ждать в Лондоне - он сам немало лет назад проткнул ножом прохожего, чтобы забрать его кошель.
И был Падди Смит, по кличке "Гризли", кузнец, давно забросивший свое ремесло и промышлявший кражей часов, которые продавал Эверетту Поксу (припомните, ведь Керкоф говорил Фанфану-Тюльпану, что Покс торгует чем угодно!). У кузнеца Гризли в его сорок пять были могучие плечи, бицепсы и громаднейшие кулаки. И ещё была Ненси-Вонючка, получившая это прозвище оттого, что непрестанно жевала чеснок. Было ей уже шестьдесят, но рассказывали, что одного констебля, прихватившего её на краже кошелька, она на месте ослепила, ткнув костлявыми пальцами, - чтоб не узнал впредь, как похвалялась. Та была предана Авроре Джонс душой и телом, поскольку Аврора как-то дубинкой оглушила другого констебля, схватившего Ненси как раз в момент кражи ещё одного кошелька с деньгами. Мортимер Хромой же относился к тем уникальным фальшивым инвалидам, которых никогда не разоблачить ни одному полицейскому. Было ему уже за пятьдесят, за плечами кроме прожитых лет - почти такой же длительности опыт, а при себе - всегда пистолет, - как же иначе защититься инвалиду?
К этой прекрасной компании, которая начала беспокоиться из-за отсутствия дорогой Авроры, принадлежал и Саймон Чудак.
Было ему уже лет сто и, как бывший солдат, он говаривал про себя, что "прошел все сражения без приближения". Человек он был весьма состоятельный, имевший счет в банке, но ни за что не хотел покидать Чик Лейн, поскольку тут родился и поскольку ему делалось дурно, если вокруг не смердело.
