Читаем без скачивания Бен-Гур - Лью Уоллес

Всадник въехал в большие северные ворота, и пред ним раскинулся Иерусалим, сияющий великолепием для Господа своего.

ГЛАВА VI

Нильская змея

Бен-Гур спешился у ворот караван-сарая, который более тридцати лет назад покинули три Мудреца, направляясь и Вифлеем. Там он оставил коня на попечение своих арабов и вскоре был у калитки отцовского дома, а еще несколько минут спустя, входил в большой зал. Сначала он спросил Малуха, а узнав, что тот в отлучке, послал приветствие своим друзьям: купцу и египтянину. Их унесли из дому смотреть празднество. Последний, как доложили, был очень слаб и подавлен.

Молодые люди того времени были знакомы с привычкой вежливого безразличия не менее, чем молодые люди времени нашего, так что, когда Бен-Гур спрашивал о добром Балтазаре и учтиво осведомлялся угодно ли старцу принять его, это делалось с единственной целью — сообщить о своем прибытии дочери.

Пока слуга докладывал о старике, откинулась ткань на двери, и египтянка пошла, а точнее сказать, поплыла в белом облаке газовых одеяний, столь ею любимых, на середину комнаты, залитую светом ламп семисвечника.

Слуга оставил их наедине.

В возбуждении последних событий Бен-Гур почти не вспоминал о красавице, однако влияние этой женщины завладело им с прежней силой, стоило увидеть ее. Он бросился к ней, но остановился пораженный. Такой перемены ему еще не приходилось видеть.

До сих лор делалось все, чтобы завоевать его любовь: теплота манер, искушение взглядов, обещание жестов. Она обрушивала на него ливни комплиментов. Для него накрашенные веки томно прикрывали блестящие миндалины глаз, для него услышанные от сказителей Александрии любовные истории повторялись во всем богатстве своей поэзии, для него — бесконечные выражения приязни, улыбки и мимолетные ласки рук, волос щек и губ, и песни Нила, и драгоценные украшения, и тонкие кружева шарфов и покрывал, и изысканность индийских шелков. Мысль, старая, как люди, что красавица — награда герою, пробуждала в ней такую бездну выдумок, что он не мог не считать себя ее героем, она подтверждала это тысячами искусных способов, — неотразимых способов, которые изобрел чувственный египетский гений для своих дочерей.

Такой была египтянка с Бен-Гуром с самой ночи лодочной прогулки по озеру Пальмового Сада. Но теперь!

Повсюду в этой повести читатель мог заметить некоторую неопределенность толкований, благоговейно применяемую к священным темам, теперь мы обращаем ее на человеческую натуру вообще. Мало найдется людей, не обладающих двумя натурами — подлинной и приобретенной, последняя из которых иногда становится столь же неотъемлемой частью личности, как первая. Оставляя эту мысль для любящих размышления, мы возвращаемся к египтянке, проявившей, наконец, свою подлинную натуру.

Никакого чужака она не могла бы оттолкнуть более яростно, хотя на вид была само бесстрастие, лишь маленькая головка слегка наклонилась, ноздри чуть раздулись, а нервная нижняя губа заставила несколько сильнее обычного изогнуться верхнюю. Она заговорила первой.

— Ты пришел вовремя, Сын Гура, — произнесла она отчетливо. — Я хочу поблагодарить тебя за гостеприимство, а завтра уже не располагала бы возможностью сделать это.

Бен-Гур слегка поклонился, не отводя глаз от ее лица.

— Я слышала об обычае игроков в кости, — продолжала она. — Закончив игру, они сверяют свои таблички и подводят итог, затем совершают возлияния богам и венчают счастливого победителя. Наша с тобой игра длилась много дней и ночей. Пора посмотреть, кому принадлежит венок.

По-прежнему настороженный, Бен-Гур ответил шуткой:

— Никакой мужчина не остановит женщину, решившую поставить на своем.

— Скажи мне, — продолжала она, наклоняя голову и уже не скрывая иронической усмешки, — скажи мне, князь иерусалимский, где он, сын плотника из Назарета и в то же время сын Божий, от которого еще так недавно ожидались великие свершения?

Он нетерпеливо помахал рукой и ответил:

— Я не сторож ему.

Прекрасная головка опустилась еще ниже.

— Разрушил ли он Рим?

Снова, но уже с гневом Бен-Гур поднял руку.

— Где он основал свою столицу? — не унималась египтянка. — Могу я увидеть трон и бронзовых львов? А дворец? Он поднимал мертвых, что стоит такому возвести золотой дворец? Топнуть ногой, сказать слово, и встанет дом, подобный Карнаку со всем необходимым внутри.

Теперь уже вряд ли можно было превратить это в шутку: вопросы были оскорбительны, а манеры недружелюбны. Он еще более насторожился, но говорил, не подавая виду:

— О Египет, подожди еще день, неделю — будут и львы, и дворец.

Она не обращала внимания.

— А почему ты в такой одежде? Она не принята у правителей Индии и вице-королей. Я видела однажды сатрапа Тегерана: на нем был тюрбан из шелка и халат из золотой парчи, а рукоять и ножны меча ослепили меня сверканием камней. Я подумала, что Осирис одолжил ему сияние солнца. Боюсь, ты еще не получил королевства, которое обещал разделить со мной.

— Дочь моего мудрого гостя, добрее, чем сама полагает: благодаря ей я знаю, что Исида может поцеловать сердце, не сделав его лучше.

Бен-Гур говорил с холодной вежливостью, и Ира, поиграв с солитером своего ожерелья, ответила в том же тоне:

— Для еврея сын Гура умен. Я помню как ты мечтал о цезаре, входящем в Иерусалим. Ты говорил о дне, когда он объявит себя Царем Иудейским со ступеней Храма. Я видела, как спускалась с горы ведущая его процессия. Слышала пение. Эти машущие пальмовые ветви были очаровательны. Я все искала царственной фигуры в толпе: всадника в пурпуре, колесницу с возничим в сияющей меди, воина с выпуклым щитом, спорящего статностью со своим копьем. Я искала его эскорт. Было бы так приятно увидеть когорту из галилейских легионов.

Она бросила презрительный взгляд на слушателя, а потом расхохоталась, будто картина, возникшая в памяти, была слишком комичной даже для презрения.

— Вместо цезаря в шлеме и с мечом я увидела мужчину с женственным лицом, едущего на осленке, и в глазах его были слезы. Царь! Сын Божий! Спаситель мира!

Бен-Гур невольно вздрогнул.

— Но я не уходила, о князь иерусалимский, — говорила она, не давая ему опомниться. — Я не смеялась. Я говорила себе: «Подожди. В Храме он покажет себя, как подобает герою, готовому завоевать весь мир». Я видела, как он вошел в Восточные ворота и во Двор женщин. Видела, как подошел к прекрасным воротам и стоял перед ними. Было много народу со мной на притворе, во дворах, на крышах комнат и на ступенях с трех сторон Храма — там был, наверное, миллион человек, и все, затаив дыхание, ждали провозглашения. Колонны не были неподвижнее нас. Ха-ха-ха! Мне казалось, я слышу, как трещат оси римской машины. Ха-ха-ха! О князь, клянусь душой Соломона, твой Царь мира, запахнулся в свой балахон и пошел прочь, и вышел через дальние ворота, не сказав ни слова, а римская машина все работает!

Отдавая дань потерянной в это мгновение надежде, он опустил глаза.

Никогда прежде, ни в аргументах Балтазара, ни в совершаемых у него на глазах чудесах, спорная природа Назорея не открывалась Бен-Гуру так явно. В конце концов, лучший путь к постижению божественного лежит через изучение человеческого. В вещах, которые не под силу человеку, мы всегда ищем проявления Бога. Так в описанной египтянкой сцене, когда Назорей отвернулся от Прекрасных ворот, действие это было совершенно недоступно человеку, руководствующемуся человеческими побуждениями. Притча для любящих притчи, она учила тому, что так часто утверждал Христос: миссия его была не политической. Времени, чтобы обдумать все это, было у Бен-Гура не больше, чем умещается меж двумя вздохами, и все же он успел понять все, и надежда на месть покинула его, и мужчина с женскими лицом и волосами, со слезами на глазах прошел рядом — так близко, что оставил ему что-то от своего духа.

— Дочь Балтазара, — сказал он с достоинством, — если это и была игра, о которой ты говорила, венок за тобой. Только довольно слов. В том, что у тебя есть цель, я не сомневаюсь. К делу же. Я отвечу и мы разойдемся своими дорогами, и забудем, что встречались. Говори, я слушаю, но довольно о том, что ты уже сказала.

Мгновение она изучала его, будто решая, как поступить — быть может, оценивая его волю — затем произнесла холодно:

— Я не держу тебя — уходи.

— Мир тебе, — ответил он и пошел прочь.

Он был уже у двери, когда она окликнула:

— Одно слово.

Он остановился и оглянулся.

— Учти, что я знаю все о тебе.

— О прекраснейшая из египтянок, — сказал он, возвращаясь, — что же ты обо мне знаешь?

Она смотрела на него в задумчивости.

— Ты более римлянин, сын Гура, чем кто-либо из твоей еврейской братии.