В то же время может иметь под собою определенные основания сообщение Князева, что «увеличенная фотография [иконы] Святителя Николая была преподнесена Адмиралу Колчаку в Перми как освященный и благословляющий Образ Чудотворца – Патриархом Мучеником Тихоном». В печати сообщалось, что при посещении Верховным Правителем освобожденной Перми 19 февраля 1919 года Епископ Чебоксарский Борис, временно управляющий Пермской епархией, действительно «благословил его иконой Святителя Николая Чудотворца, представляющей собою точный снимок с чудотворного лика Угодника Божия на Никольских воротах священного Кремля». Об особом характере врученной адмиралу иконы – копии с кремлевской святыни, кажется, может свидетельствовать повышенное внимание и почтение к ней как самого Колчака, так и церковного народа. «Глубоко верующий Адмирал с благоговением принял св[ятую] икону и решил, что эта святыня отныне будет сопровождать его во всех трудах и походах», – сообщал журнал Церковного Управления; в свою очередь, «благочестивые граждане г[орода] Омска пожелали поклониться св[ятой] иконе Угодника Божия и всенародно помолиться перед нею о спасении отечества», следствием чего стали прошедшие по благословению Святителя Сильвестра многолюдные крестные ходы 23 и 30 марта. Все это позволяет предположить, что об иконе и вправду знали нечто такое, что, не попадая на страницы официальных изданий, возбуждало тем не менее особенно горячее и ревностное ее почитание.
Любым рассуждениям о позиции Святителя Тихона в годы войны обычно сразу же противопоставляют свидетельство князя Г.Н.Трубецкого: «Я ехал на юг, в Добровольческую армию, рассчитывая увидеть всех, с кем связывалась надежда на освобождение России. Я просил разрешения святого патриарха передать от его имени, разумеется в полной тайне, благословение одному из таких лиц, но патриарх в самой деликатной и в то же время твердой форме сказал мне, что не считает возможным это сделать, ибо, оставаясь в России (разве „юг“ в то время не был Россией? – А.К.), он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику». Однако здесь, как явственно видно, речь идет не о благословении «движению» или «делу» как таковому, а какому-то «лицу», о котором, например, вообще неясно, принадлежало ли «оно» к составу Добровольческой Армии или находилось в ее обозе, в числе незадачливых политических деятелей, с чьими именами их коллеги все же могли связывать «надежды на освобождение России». Заметим также, что накануне отъезда Трубецкого из Москвы он и его единомышленники получили с Юга России достоверные сведения, которые, как разочарованно (!) вспоминал князь, «оставляли мало надежды на возможность привлечь на нашу сторону Добровольческую армию».
А были ли достаточные основания для дальнейшего сокрытия благословения, тайно данного Патриархом? Несомненно, – вспомним о последствиях, к которым привело использование имени Святителя Тихона Епископом Камчатским Нестором, в сентябре 1919 года заявившим журналистам, будто Святитель поручил «передать в Сибири и [на] Дальнем Востоке всем верным сынам Церкви его патриаршее благословение и просил всех объединиться для избавления от большевиков России и Москвы и ее святынь». Подвергнутый чекистскому допросу Патриарх заявил, что не посылал «никакого благословения Колчаку с епископом Нестором… да и послать не мог, так как епископ Нестор скрылся с нашего горизонта еще в начале сентября 1918 года… а Колчак появился на политическом горизонте позднее». Это совершенно справедливо, однако сегодняшние попытки возложить «вину» на неких безымянных журналистов – «не исключено, что епископ Нестор мог передать корреспондентам омской печати общее благословение русскому народу от Патриарха Тихона, которое было преобразовано журналистом в благословение на борьбу с большевиками», – удивляют стремлением во что бы то ни стало отделить церковных иерархов от русского воинства, сражавшегося за Россию.
Протокол одного из допросов действительно приписывает Святителю Тихону признание, что он «оказывал Деникину и Колчаку моральную поддержку, не доходившую, однако, до дачи им благословения», однако раскрытие понятия «моральной поддержки, не являющейся благословением» в этом контексте представляется затруднительным (или речь идет о молитвах Патриарха за Деникина и Колчака? – но тогда вопрос о поддержке их Святителем получает окончательное разрешение!), чекистские же документы вообще являются источником сомнительным: «яко ложь есть и отец лжи» (Ин. 8:44). И трудно предположить, чтобы Патриарх, в годовщину Октябрьского переворота обративший к советским правителям «горькое слово правды», обличавший их в совершении многочисленных злодеяний и предупреждавший: «… взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лук. 11, 51), и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф. 26, 52)», – не сочувствовал бы тем, кто с оружием в руках вступился за поруганную Веру и разоряемое Отечество. Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и возможность личного благословения Патриархом воина Александра, в котором прозорливый Святитель мог чувствовать искреннюю жертвенность и готовность положить «душу свою за други своя».
И – силою ли воли и авторитетом адмирала Колчака, или молитвою Патриарха Тихона, или и тем и другим вместе, и не нужно противопоставлять одно другому! – в течение зимы – весны 1919 года действительно происходит консолидация сил, борющихся за общее русское дело, вокруг Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего.
Наиболее опасною внутренней язвой оставался конфликт с Атаманом Семеновым. Впрочем, Семенов, несмотря ни на какие симпатии тех, кто тайно ему сочувствовал, все-таки оказался в изоляции даже географической. Хорват, если втихомолку и инспирировал первые протесты Атамана, теперь демонстрировал безоговорочную лояльность Колчаку, и даже «младший брат» Григория Михайловича – Атаман Калмыков воздержался от открытой поддержки и создания противоколчаковского альянса.
Советский автор П.С.Парфенов («Петр Алтайский», бывший подпольщик, по некоторым сведениям служивший одновременно и в правительственной контрразведке, причем в офицерских чинах) утверждал даже, что в ходе «дипломатической» обработки Калмыкова последнему была направлена «заискивающая телеграмма» с поклоном «вам и войску, вас избравшему», подписанная чуть ли не всей «верхушкой» Омска за исключением Колчака (Вологодским, Лебедевым, Ивановым-Риновым, Суриным, Хорошхиным, Матковским идр.). В то же время после первого издания книги Парфенова о Гражданской войне в Сибири он открыто обвинялся не только «в “подтасовке” некоторых фактов», но и «в “составлении” некоторых документов», и трудно сейчас сказать, принимали ли попытки повлиять на уссурийского Атамана именно такие формы. Как бы то ни было, Калмыков, ранее бравировавший непризнанием Директории и лично симпатизировавший Семенову, теперь проявлял лояльность Колчаку, хотя и отличался самоуправством, железной рукою поддерживая порядок в войске и не останавливаясь перед жестокими и противоправными мерами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
