Вот теперь я призадумался. В дороге мы будем приставать к берегу, отдыхать, готовить пищу, — нас двое я два наших пассажира, скрученных по рукам ремнями и веревками. Нельзя даже было предвидеть все трудности, которые могут возникнуть в этом путешествии. Я твердо решил одно: так как время от времени нам неизбежно придется развязывать руки нашим спутникам, то делать это мы будем по очереди: один ест, и его караулят с ружьем, а другой ждет.
Мы решили не затягивать сборы и через полчаса, распрощавшись с Иваном Сергеевичем и с обоими сотрудниками экспедиции, захватив с собой два ружья и двухдневный запас еды и горючего, двинулись в обратный путь. Мацейсу и Шкебину я велел поместиться на носу, на средней скамейке сидела Лиза, я позади неё на моторе. Хотя ветер ещё не стих, мы быстро пересекли озеро и вошли в реку. Снова потянулись моховые болота, кривые сосёнки, редкий ельник. Могло ли мне утром прийти в голову, что через несколько часов мы будем плыть мимо этих берегов обратно к морю и спутниками нашими будут двое людей, которых я сам давно уже считал мертвыми?
Перебирая в памяти подробности этого путешествия, я помню, что, когда мы отошли от берега, мы все долго молчали. Мацейс дремал или делал вид, что дремлет, Шкебин угрюмо смотрел на проходившие мимо берега. Он даже ни разу не оглянулся в нашу сторону. Мало-помалу я перестал следить за ними и только настораживался всякий раз, когда кто-либо из них шевелился или менял позу. Впервые с утра я подумал о Лизе. Как самоотверженно вела себя эта девушка во всех сегодняшних событиях, с каким запалом отстаивала она на совещании в палатке каждое моё слово! Я нагнулся к ней и шопотом, на ухо сказал, что если она устала, то мы подойдем к берегу и отдохнем, потому что ночь предстоит тяжелая, спать не придется никому. Она села вполоборота ко мне, попрежнему держа ружье на коленях. Вполголоса мы переговаривались о привале, о распорядке, который придется установить с едой и отдыхом. Время от времени я всё-таки не забывал взглянуть на нос, как там поживают наши пассажиры, но они попрежнему не обращали на нас никакого внимания. Потом вдруг Мацейс зевнул и спросил у Шкебина, есть ли у него папиросы.
— Чем я тебе достану, чорт тебя подери? — огрызнулся тот. — Попроси у хозяина закурить.
— Хозяин занят личной жизнью, — сказал Мацейс. — Он играет в любовь.
Они рассмеялись, а мне кровь так и бросилась в лицо. Стало быть, то, как я разговаривал с Лизой, не прошло незамеченным.
— Он, между прочим, не такой уж баран, как мне казалось, — продолжал Мацейс. — Девка подходящая.
— Девка вполне нормальная.
Мы молча смотрели на них, а они, потешаясь, продолжали переговариваться, как будто бы в шлюпке никто, кроме них, не понимал по-русски. Что говорили эти мерзавцы! Это был какой-то взрыв сквернословия, который ничем нельзя было остановить. Они разглядывали Лизу, пакостно обсуждали её внешность, высказывали вслух самые отвратительные, самые подлые мысли и, так как эта потеха им очень нравилась, по временам начинали хохотать самым веселым и добродушным смехом. Начав этот разговор «ради смеха», они мало-помалу вошли во вкус, лица у обоих стали потными и красными. На Лизу я боялся взглянуть, я боялся увидеть, как у неё слезы бегут по щекам. А они всё говорили и говорили, точно стараясь перещеголять друг друга своим бесстыдством. Я остановил мотор, бросил руль. С разгону мы врезались в камыши. Я схватил ружье, которое у меня лежало под скамьей.
— Замолчите, — сказал я. — Сейчас же замолчите, или я не знаю, что будет.
Они так и прыснули. Они ведь понимали, что я ничего, ровным счетом ничего не могу сделать с ними. Я отвечаю за них.
— Не будьте мальчишкой, — сказала Лиза. Она сидела выпрямившись и плотно стиснув зубы. Нет, глаза у нее были совершенно сухие, они только расширились и стали совсем темными. В упор она смотрела на обоих негодяев, корчившихся со смеху на дне шлюпки, и этот её пристальный, суровый взгляд, казалось, подействовал сильнее моего окрика. Во всяком случае они замолчали и опять угрюмо уставились на берег. Я ничего не соображал, когда взялся за руль, чтобы вывести шлюпку из камышей.
— Дай нам закурить, Слюсарев, — сказал Мацейс.
— Дайте им закурить.
Это сказала Лиза. Пересилив себя, я встал, дал каждому по папиросе и поднес им спичку. Потом мы опять пошли по реке.
— Не беспокойтесь вы за меня, — услышал я Лизин шопот. — Я всё-таки взрослый человек, хоть вы меня и назвали девчонкой.
Я смолчал. Скорей бы я, кажется, язык откусил себе, чем сказал при этих людях хоть одно слово из тех, которые мне ей хотелось сказать. Я просто мучился из-за неё. А она бодрилась, она даже успевала подумать о том, как бы успокоить меня, но я-то видел, чего ей всё это стоит.
Часа через два я сказал, что нужно подойти к берегу, устроить привал. Нужно было пополнить бак горючим, поесть и, хочешь не хочешь, позаботиться о наших пассажирах: у них, наверное, сильно затекли руки. Но этот отдых на берегу мало походил на отдых. Пока мы разогревали еду, оба они сидели в сторонке я курили. Потом, когда еда была готова, я предложил им самим выбрать, кто будет обедать первым. Первым обедал Шкебин. Я снял с него веревки, а Лиза в это время стояла с ружьем шагах в трех-четырех. Пока тянулась вся эта процедура развязывания, они опять стали издеваться над нами. Мацейс самым деловым тоном советовал Шкебину ударить меня ногой и одновременно броситься ничком на землю с таким расчетом, чтобы первый выстрел угодил не в него, а в меня. Мы нервничали. Лиза стояла с взведенными курками, а они хохотали во всё горло. Конечно, никто из них не думал всерьез воспользоваться этим случаем и попытаться обезоружить нас и удрать. Всё, что они могли сделать, — это ещё поиздеваться над нами и опять довести меня до исступления. Однако на этот раз я им ни слова не сказал.
Возни с ними было порядочно. Когда Шкебин наелся, я опять скрутил ему руки и только после этого освободил Мацейса. Час прошел по меньшей мере, прежде чем мы сами смогли сесть, наконец, и поесть, причем это тоже было не так-то просто. Наши спутники сидели рядыпш м и беспрерывно требовали, чтобы им дали то напиться, то закурить. У меня кусок в горло не лез при взгляде на них. При этом они всё ещё не переставали нас мучить и без конца измывались надо мной и над Лизой, главным образом надо мной. Её они, повидимому, решили оставить в покое или уже выболтали все пакости, которые у них имелись в запасе.
Никогда не забуду этого вечера. Мы с Лизой сидим друг возле дружки, едим из одного котелка, а в нескольких шагах от нас, спиной прислонившись к соснам, сидят два эти бандита с руками, плотно прикрученными к бокам, и хохочут и говорят про нас. Мы спешим скорей доесть, мы не хотим показывать вид, что слушаем их, но мы должны прислушиваться к каждому их слову, глаз с них не сводить, и они знают это и наглеют всё больше и больше. А вокруг безлюдье, тишина мертвая, и дым от затухающего костра далеко тянется над мхами.
