дал ему информацию.
Виктория прикоснулась рукой ко рту.
— Всю?
— Только то, что я знал, — сказал Робин. — А это было не так уж много, Гриффин убедился в этом — я даже не знал, что он делал с книгами, которые я доставал для него. Все, о чем я рассказал Ловеллу, это об одной безопасной комнате в Сент-Алдейтсе.
Это не помогло. Она по-прежнему смотрела на него так, словно он пнул щенка.
— Ты с ума сошел? — спросил Рами.
— Это не имеет значения, — настаивал Робин. — Гриффина там никогда нет, он сам мне сказал — и я могу поспорить, что они даже не поймали его, он такой невероятный параноик; могу поспорить, что он уже уехал из страны.
Рами покачал головой в изумлении. — Но ты все равно предал их.
Это было очень несправедливо, подумал Робин. Он спас их — он сделал единственное, что мог придумать, чтобы минимизировать ущерб — это было больше, чем Гермес когда-либо делал для него. Почему же теперь он оказался в осаде?
— Я только пытался спасти вас...
Рами был невозмутим.
— Ты спасал себя.
— Послушай, — огрызнулся Робин. — У меня нет семьи. У меня есть контракт, опекун и дом в Кантоне, полный мертвых родственников, которые, насколько я знаю, могут все еще гнить в своих постелях. Вот к чему я плыву домой. У тебя есть Калькутта. Без Вавилона у меня ничего нет.
Рами скрестил руки и отвесил челюсть.
Виктория бросила на Робина сочувственный взгляд, но ничего не сказала в его защиту.
— Я не предатель, — умолял Робин. — Я просто пытаюсь выжить.
— Выжить не так уж и сложно, Птичка. — Глаза Рами были очень жесткими. — Но ты должен сохранять достоинство, пока ты здесь.
Оставшаяся часть плавания была явно несчастной. Рами, казалось, сказал все, что хотел сказать. Все часы, проведенные в общей каюте, они с Робином провели в отчаянно неудобном молчании. Время обеда было не намного лучше. Виктория была вежлива, но отстранена; она мало что могла сказать в присутствии Летти и не прилагала особых усилий, чтобы найти Робина. А Летти все еще злилась на всех, что делало светскую беседу практически невозможной.
Все было бы лучше, если бы у них была еще хоть одна душа для компании, но они были единственными пассажирами на торговом судне, где матросы, казалось, были заинтересованы во всем, кроме дружбы с оксфордскими учеными, которых они считали нежелательной и несвоевременной обузой. Большую часть дня Робин проводил либо в одиночестве на палубе, либо в своей каюте. При любых других обстоятельствах это путешествие стало бы увлекательным шансом изучить уникальную лингвистику морской среды, которая сочетала в себе необходимое многоязычие, вызванное иностранными экипажами и иностранными пунктами назначения, с высокотехничной лексикой морских судов. Что такое банный день? Что такое марлинг? К какому концу привязан якорь — лучшему или горькому? Обычно он был бы рад это узнать. Но он был занят тем, что дулся, все еще озадаченный и возмущенный тем, что потерял своих друзей, пытаясь их спасти.
Летти, бедняжка, была сбита с толку больше всех. Остальные, по крайней мере, понимали причину вражды. Летти не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Она была здесь единственной невинной, несправедливо попавшей под перекрестный огонь. Все, что она знала, — это то, что все было не так, все было плохо, и она изводила себя, пытаясь понять, в чем причина. Кто-то другой, возможно, стал бы замкнутым и угрюмым, обидевшись на то, что от него отгораживаются самые близкие друзья. Но Летти была такой же свинорылой, как и всегда, решив решать проблемы с помощью грубой силы. Когда никто из них не дал ей конкретного ответа на вопрос «Что случилось?», она решила попробовать покорить их одного за другим, выведать их секреты с помощью чрезмерной доброты.
Но это произвело эффект, противоположный ее намерениям. Рами стал выходить из комнаты каждый раз, когда она входила. Виктория, которая, будучи соседкой Летти по каюте, не могла от нее сбежать, стала появляться на завтраке с изможденным и раздраженным видом. Когда Летти попросила у нее соль, Виктория так злобно огрызнулась, что Летти отшатнулась назад, уязвленная.
Неустрашимая, она стала заводить поразительно личные темы каждый раз, когда оставалась с кем-то из них наедине, как дантист, прощупывающий зубы, чтобы понять, где болит больше всего, и найти то, что нужно исправить.
— Это не может быть легко, — сказала она однажды Робину. — Ты и он.
Робин, который сначала подумал, что она говорит о Рами, напрягся.
— Я не... как это понимать?
— Это просто так очевидно, — сказала она. — Ты так на него похож. Все это видят, никто не подозревает обратного.
Она имела в виду профессора Ловелла, понял Робин. Не Рами. Он почувствовал такое облегчение, что оказался вовлеченным в разговор.
— Это странное соглашение, — признал он. Только я настолько привык к нему, что перестал задаваться вопросом, почему не иначе.
— Почему он не признает тебя публично? — спросила она. — Это из-за его семьи, как ты думаешь? Жена?
— Возможно, — сказал он. — Но меня это не беспокоит. Если честно, я бы не знал, что делать, если бы он объявил себя моим отцом. Я не уверен, что хочу быть Ловеллом.
— Но разве это не убивает тебя?
— Почему?
— Ну, мой отец... — начала она, потом прервалась и примирительно кашлянула. — Я имею в виду. Вы все знаете. Мой отец не разговаривает со мной, не смотрит мне в глаза и не говорит со мной после Линкольна, и... Я просто хотела сказать, что немного знаю, каково это. Вот и все.
— Мне жаль, Летти. — Он похлопал ее по руке и тут же почувствовал себя виноватым за то, что сделал это; это казалось таким фальшивым.
Но она приняла этот жест за чистую монету. Она тоже, должно быть, изголодалась по привычному общению, по хоть какому-то признаку того, что она по-прежнему нравится своим друзьям. И я просто хотела сказать, что я здесь для тебя. — Она взяла его руку в свою.
— Надеюсь, это не слишком откровенно, но я просто заметила, что он относится к тебе не так, как раньше. Он не смотрит тебе в глаза и не говорит с тобой прямо. И я не знаю, что случилось,
