Выведшее его из сытой расслабленности чувство было ненужным.
Гибельный Гость существовал для того, чтобы убивать, убивал же — для поддержки своего существования. Собственное бытие и чужая гибель были для него одним неделимым целым. Зародившись в неведомых безднах космоса, вы членившись из хаоса небытия на заре времен, он кормил свою жизнь чужим разрушением, и ничего больше, никакого иного смысла не было в его бытии.
Конечно, он менялся. Он рос и усложнялся со временем. Росло его умение убивать, умение быстро внедряться и приспосабливаться к каждой новой планете. Росли силы, благодаря которым он совершал все более дальние перелеты по Вселенной.
Памяти в человеческом смысле слова он не имел, Никогда он не вспоминал ни одну из планет, которые уничтожил. Да и к чему было вспоминать, ведь повторялось всегда одно и то же: многоцветный, свежий, кипящий буйством растительной, животной и разумной жизни мир через несколько сотен лет превращался в голый, раскаленный, либо заледенелый шар, монотонно и мертво кружащийся вокруг своего светила.
Не было памяти впечатлений, мыслей и образов, но была память навыков. Память приобретенных за многие тысячелетия умений. Так, Гибельный Гость научился в каждом из выбранных им миров становиться наполовину «своим». Это было умение настроить свой организм в унисон с господствующими на планете законами жизни, принять правила бытующей там биологической и психологической «игры». Став в какой-то мере «своим», из того же теста, что и остальная жизнь вокруг, Гибельный Гость получал возможность лучше насыщаться, более полно впитывать в себя энергию, высвобождающуюся при гибели живых существ. В то же время, по сути своей, он по-прежнему оставался всем и всему чужим, инородным, непонятным. И инородность эта была лучшей его защитой: невозможно было его убить, уничтожить, так как законы жизни, по которым строился его организм, были неведомы.
Правда, для полного внедрения в живую плоть планеты требовалось время. Несколько раз ему приходилось убираться прочь с выбранной им планеты, не успев как следует насладиться ее живыми соками. Это случалось тогда, когда Боги, Хранители этого мира вовремя распознавали нависшую над ним опасность. Миры, из которых его изгоняли с позором, Гибельный Гость также не запоминал. К чему? Их было меньше, чем тех, которые он превращал в раскаленные, либо в ледяные пустыни.
Последний выбранный им мир был богат многочисленными и разнообразными формами жизни. Здесь существовала и разумная жизнь, что было для него немаловажно. Гибель разумных, высокоорганизованных существ дает наиболее сильную, наиболее «вкусную» энергию. Не тогда, когда погибают их тела, нет, но когда разрушается под гнетом непосильной тоски, боли или страха то, что принято здесь называть душой.
Немногим более двухсот раз обернулась планета вокруг своего еле греющего, чуть тепленького светила с тех пор, как Гибельный Гость внедрился в ее плоть, как вцепляется клещ в ухо собаки, как впивается пиявка в нежную кожу неосторожной купальщицы. Ему нравилось здесь. Конечно, было холодновато: светило маленькое и далекое, лучи его не жгут по-настоящему… но он сумел отыскать себе самое теплое место. Гейзер с кипящей грязью на крохотном острове в океане — что может быть приятнее, безопаснее, спокойнее?.. За двести с небольшим лет он сумел приспособиться, сумел стать наполовину «своим». Организм его видоизменился, приобрел качества, характерные для здешних форм жизни. Он обрел сердцебиение, научился дыханию. У него появились мысли, появились чувства.
Первые удары его сердца были неритмичными. Они то следовали один за другим с частотой громовых раскатов, то сменялись долгими периодами затишья. Позднее сердце забилось мерно и ровно, в унисон однообразному танцу луны. От каждого его удара на острове дрожала земля, разверзались пропасти и овраги, рушились жалкие людские жилища. Волна, разбегавшаяся от берегов, достигала высоты восьмидесяти локтей и с легкостью топила и маленькие туземные лодки, и пузатые купеческие парусники, встречавшиеся на ее пути…
Подобно сердцебиению, дыхание его стало глубоким и ритмичным не сразу. Но когда выровнялось — каждую луну из недр острова стал подыматься сизо-лиловый туман. Низко стелющийся, похожий на упавшую на землю и волочащую по траве влажное брюхо грозовую тучу, он расходился от берегов во все стороны. На острове туман стелился на высоте восьми — десяти локтей и не причинял вреда. Но, пронизав огромные океанские пространства, он спускался до самой земли. «Лиловая смерть» — так окрестили на островах Южного Океана и на южных побережьях Вендии, Иранистана и Кхитая (дальше, к северу, туман не распространялся) непонятное и страшное бедствие. Когда с юга, с океана наползала крадущаяся лиловая туча, все бросались по своим домам, закрывали окна и ставни, плотно захлопывали двери, затыкали войлоком все щели в стенах и крышах. Если лиловые пары проникали в щели, надышавшись ими, много дней потом люди не могли избавиться от мучительного кашля и жжения в гортани. Но гораздо страшнее была участь тех, кто не успел спрятаться в помещении. С улиц раздавались страшные крики бездомных бродяг и добропорядочных жителей, оказавшихся почему-либо за воротами. К утру, когда туман рассасывался в воздухе, крики смолкали, но те, кто издавал их, бесследно исчезали. Они словно растворялись. Дыхание Гибельного Гостя впитывало их и уносило с собой в обратном движении вдоха.
Гибельный Гость научился мыслить. Здешние высшие существа обладали этой способностью, и для него она оказалась не лишней. Мысли стали самым могущественным, самым быстрым в нем. В мгновение ока мыслью он мог достигнуть любой точки этого мира. Мысли его — невидимые, как воздух, тонкие, как лунные лучи, витали и над ледяными равнинами Ванахейма, и над раскаленной стигийской пустыней, и над шумными оживленными городами Аквилонии, и над бедными поселениями желтолицых кхитайцев. Именно благодаря мыслям добывал он самую изысканную, самую лакомую пищу. Мысли его, как перистые облака, нависали над мрачными кубами стигийских храмов. Самые жестокие и изощренные обряды жрецов были навеяны именно ими — невидимыми стремлениями Гибельного Гостя. Какому бы могущественному и мрачному божеству не приносились жертвы — львиная доля их страданий и мук впитывалась и поглощалась Гостем, ибо мысли его мгновенно подхватывали каждую боль, каждый хрип отчаянья, каждый душераздирающий крик… Над полями сражений и битв мысли его клубились особенно густо. Как и над селениями, пораженными страшными эпидемиями. Как над городами, разрушенными землетрясениями и извержениями вулканов… Мыслить — было любимым занятием Гостя. Он предавался ему с не меньшим упоением, чем сытому расслабленному сну.
