— Может быть, — с сомнением произнес Его Величество, и Дикону стало смешно от счастья, — но лично я розы предпочитаю. Женщины должны быть как Матильда в молодости, но о вкусах не спорят… Хорошо, если Катарина Ариго тебя любит, женись, только не пожалей потом. А то увидишь эдакую фиалочку, юную, свеженькую…
— Окделлы любят только раз, — вскинул голову Ричард, — или не любят вообще. Катари в юности была влюблена в моего отца, она боялась за меня, думала, что Алва…
— Так вы встречались? — Сюзерен вновь улыбался. — Вот ведь проказники, а по виду не скажешь!
— Мы говорили два раза. — Королева будет свободна, но как мерзко, что ее тайны узнают все. — Сначала Катари меня предупреждала про Джастина. Потом хотела оправдаться… Я видел ее с Алвой, так получилось. Альдо, а нельзя дальше без свидетелей? Только судьи, и все.
— Дикон, — скривился Альдо, — не говори ерунды. Я не собираюсь тебе мешать, женись и будь счастлив, но для меня Талигойя важнее свадьбы, даже твоей. У Оллара не должно быть законных наследников. Алва будет осужден так, что ни одна мышь нохская не придерется.
3
Многоопытному юристу пристало юлить и ждать, когда обалдевший собеседник скажет больше, чем собирался, но мэтр Инголс явил собой прямо-таки солдатскую прямоту.
— Итак, Первому маршалу Великой Талигойи и Высокому Судье понадобился адвокат? — в упор спросил толстый законник, отринув не только здоровье, но и погоду. Робер такого не ждал, но придуманная загодя фраза выручила.
— Ваше время и ваша голова стоят дорого, а ваши усилия пропали зря. Во сколько вы оцениваете проделанную работу?
— Вы желаете дать мне денег? — Адвокат удивленно поднял брови. — Для ближайшего друга Альдо Ракана это, по меньшей мере, странно.
— Тем не менее сколько?
— Я не готов отвечать. — Законник слегка передвинул бокал с довольно-таки посредственным вином. — Давайте поговорим об этом после обеда, раз уж вы меня на него пригласили.
— Я предпочитаю сначала уладить дела.
— Видите ли, Монсеньор, — медвежьи глазки стали лукавыми, — я называю цену, исходя из возможностей клиента и важности для него результата моей работы. Сколько стоит герцог Эпинэ, я примерно знаю, но зачем внуку Анри-Гийома платить за Алву? Я теряюсь в догадках, а значит, боюсь продешевить.
— Тогда давайте обедать, — Робер вздохнул и понял, что проголодался, — но без платы я вас не выпущу.
— Я буду звать на помощь, — предупредил адвокат, разворачивая салфетку. — Но, Монсеньор, заданный вами вопрос не стоит обеда. Вы хотели узнать что-то еще, не правда ли?
— Я хочу знать ваше мнение о процессе, вернее, о том, что вы видели.
— Неужели вы думали, что такая судебная крыса, как ваш покорный слуга, не отыщет лазейки? — Мэтр укоризненно покачал головой и взял оливку. — Господин Кракл выпроводил из зала толстого законника в зеленой мантии. Наутро в Ружский дворец вошел толстый негоциант в коричневом платье.
— Тем лучше. — Наглость Инголса вызывала восхищение. — Итак, что вы думаете? Ручаюсь, сказанное останется между нами.
Адвокат бросил косточку на тарелку.
— Альдо Ракан не первый, кто пытается свести счеты с противниками с помощью закона. И не последний. Обычно устроители судилищ выныривают из них, благоухая, как сточная канава, господин Ракан лишь подтвердил это правило. Честная казнь по горячим следам победителя не запятнает. В отличие от попытки сделать убийство законным. Вы со мной не согласны?
Соглашаться было нельзя, спорить не тянуло, оставалось увести разговор в сторону. Робер отломил кусок хлеба. Мэтр ждал ответа, крутя во рту очередную оливку. Эпинэ обмакнул хлеб в горчичный соус.
— Следовало судить не Алву, а Фердинанда.
Законник поморщился, словно оливка превратилась в лимон.
— Позвольте с вами не согласиться. Юриспруденция — удивительная вещь, сочетающая безумие поэта с беспощадностью математика и наглостью кошки. То, что обычному человеку кажется очевидным, для юриста эфемернее радуги, зато откровенная чушь может стоить жизни и имущества.
— И вы посвятили этому жизнь? — Разговор шел не так, как думалось, но прерывать его не хотелось.
Юрист ухмыльнулся:
— Я нахожу в этом извращенное удовольствие. Для меня мои дела — то же, что мыши для кота, — и пища, и забава, но вернемся к вашему вопросу.
Мой дорогой хозяин, вы не можете вменить Фердинанду в вину узурпацию, ведь он не подданный Раканов. В лучшем для вас случае он — иностранец и завоеватель, как его предок, но тогда с ним положено обращаться как с военнопленным.
Если же исходить из худшего, то есть из худшего для Раканов, он — признанный сопредельными державами и Агарисом монарх, связанный кровными узами и многочисленными договорами с династическими домами Золотых земель. В этом случае Оллар тем более вне юрисдикции Альдо Ракана. Я уж молчу о том, что древние кодексы не предусматривают никаких мер на предмет узурпации за пределами августейшего семейства, зачем запрещать то, что попросту невозможно? Вот насчет мятежников там сказано предостаточно.
Не хочу оказаться дурным пророком, но, если вы когда-нибудь окажетесь на месте герцога Алва, ваш защитник должен сделать все возможное, чтоб вас судили по более поздним законам.
— Постараюсь, — пообещал Эпинэ, чувствуя спиной неприятный холодок. — А что думали о мятежниках в Гальтаре?
— О, — показал крепкие зубы адвокат, — при анаксах и первых императорах любое, сколь угодно правое, вооруженное выступление сначала давили, а потом разбирались. При этом в позднегальтарский период случалось, что мятежи поднимали с одной-единственной целью — привлечь внимание анакса к безобразиям в провинциях. Пару раз это себя оправдало: виновным оторвали головы, но их требования удовлетворили. В последнем особенно преуспел сын Эрнани Святого Анэсти Гранит. С благословения святого Адриана, разумеется.
— Значит, измена законному государю каралась смертью и только смертью, — кивнул Робер. — Что ж, я так и думал.
— Измена законному государю? — юрист страдальчески вздохнул. — Мой герцог, такой статьи в законах анаксии не было и быть не могло. Измена государству место имела, а измена личности монарха — нет. Разумеется, речь шла о монархе действующем, но таковым в нашем случае является Фердинанд, а ему изменил кто угодно, но не Алва.
Таким образом, мы вновь упираемся в сравнение статусов и прав Фердинанда Оллара и Альдо Ракана, где обвинители изначально были обречены на полный разгром. Кракл и Феншо в своем усердии не приняли в расчет, что обвиняемый заявит о незаконности притязаний Ракана. Кортней и Фанч-Джаррик умнее, но им пришлось бежать по болоту в чужих сапогах. Вы меня понимаете?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
