минут пять езды, не больше. Толпа человек в тридцать выкатилась из-за угла, перегородив дорогу. Мальчишка-таксист едва успел нажать на тормоза. Машина дернулась, и Ивонн сильно ударилась плечом о переднее сиденье.
– Что за хрень?!
Таксист нажал на клаксон, но гудок прозвучал плаксиво, будто хныканье сопливой девчонки. Один из брешистов повернулся, вскинув руку в неприличном жесте, но остальные не обратили на них внимания. Всей гурьбой они двигались по направлению к Суиза – разгоряченные, лица красные и потные. Они перегородили всю улицу – ни объехать, ни пройти.
Надо признать, толпа выглядела вовсе не так жутко, как Ивонн уже успела нафантазировать. Если бы она ничего не знала о событиях в городе, то приняла бы брешистов за загулявшую компанию, возвращающуюся из кабака. Они шли нестройным шагом и о чем-то переговаривались между собой. Они не пытались бить витрины и окна, не скандировали лозунги, да вообще вели себя спокойно. Напряжение чувствовалось, но это были тлеющие угли, а не ревущее пламя. Когда один из парней заорал во всю глотку: «Порядок и Процветание!», приятели тут же его утихомирили. К тому же Ивонн не заметила у них никакого оружия вроде стальных цепей, арматуры или обрезков труб.
Видимо, это внешнее спокойствие и сыграло с таксистом злую шутку. Пока Ивонн, потирая ушибленное плечо, разглядывала брешистов, мальчишка возмущенно сопел. Ноздри его раздувались, губы дрожали, а лицо постепенно приобретало пунцовый оттенок. Он так сильно вцепился в руль, словно это единственное, что удерживало его на месте. И, похоже, ему было глубоко плевать на то, что почти любой из этих молодчиков мог пришибить его одним щелчком.
– Президентские сволочи, – прошипел он. – Убийцы.
– Езжайте дальше, – сказала Ивонн. – Не останавливайтесь. А лучше поедем в объезд. Здесь недалеко, я покажу дорогу.
В голосе ее прозвучала мольба, но таксист ее не услышал.
– Совсем охренели, ублюдки, – процедил он. – Думают, раз они ходят в любимчиках у Президента, значит, им все можно?
– Пожалуйста, поедем. Я сильно опаздываю. Я заплачу двойную цену. Тройную…
Таксист даже не взглянул на нее. А в том, как он смотрел на брешистов, было столько ненависти, что Ивонн стало жутко. Для такой ненависти недостаточно быть убежденным анархистом, тут было что-то личное.
Мир рухнул, когда таксист яростно закрутил рукоятку, открывая окно. Уже тогда у Ивонн появилось чувство, что она падает в пропасть. В тот момент нужно было открыть дверь и бежать от машины со всех ног. Тогда еще можно было что-то исправить. Но она осталась сидеть, словно окаменев, и только судорожно сглатывала воздух. А таксист… Малолетний идиот! Ничуть не лучше Хавьера! Может, ему казалось, что внутри автомобиля он будет в безопасности? Хотя, скорее всего, он даже не думал об этом.
– Убийцы! – заорал он, высунувшись из окна. – Предатели! Убийцы!
Поскольку слов ему явно не хватало, он принялся гудеть что есть силы. Брешисты остановились, словно все разом наткнулись на невидимую стену. А затем один за другим стали поворачиваться к машине. Будто и не люди вовсе, а какие-то механические автоматы. Но куда больше Ивонн поразила самодовольная радость на их лицах. Они ждали и хотели, чтобы случилось что-то подобное.
– Убийцы… – повторил таксист, но на сей раз жалобно, словно извинялся. Видимо, до него только сейчас дошло, в какое дерьмо он вляпался.
А Ивонн ни с того ни с сего вспомнила море.
Когда она была маленькой, а мать – еще здоровой, они ездили в пансионат на побережье. На целых два летних месяца, долгих и солнечно-счастливых. Втроем – вместе с ними был тогдашний любовник матери; Ивонн уже забыла, как его звали и как он выглядел. Почти забыла.
Ивонн вспомнила бесконечные прогулки по пляжу под рокот прибоя и крики чаек. Рыбацкие лодки на берегу и самих рыбаков, чинящих сети, – их лица и руки, как шрамами, были исполосованы глубокими морщинами, снежно-белыми от въевшейся морской соли. Купаться ей не позволяли – плавать Ивонн не умела, а волны на море были слишком высокими. Она могла лишь собирать ракушки и гальку да строить вдоль полосы прибоя песчаные замки. Наутро от них не оставалось и следа, прилив слизывал их могучим языком. Но Ивонн не сдавалась и искренне верила, что следующий замок обязательно устоит.
Поездка закончилась после того, как однажды ночью к ней в спальню пришел любовник матери и кое о чем попросил. Кажется, именно тогда Ивонн впервые увидела голого мужчину. Она так испугалась, что закричала, на крик прибежала мать и другие постояльцы пансионата… В общем, им пришлось уехать на следующий же день. Больше на побережье Ивонн не бывала. Но море… Море осталось с ней навсегда. Оно снилось ей и последнее время – все чаще и чаще.
Ивонн закрыла глаза.
Она так и не узнала, чем все закончилось для таксиста. Когда брешисты выволокли ее из машины, она сильно ударилась головой и на какое-то время потеряла сознание.
Очнулась Ивонн от того, что ее швырнули на землю, на какие-то размокшие в кашу картонные коробки вперемешку с гнилыми объедками и прочим мусором. Отстраненно подумала о том, что пальто теперь вовек не очистить, прежде чем чувство реальности догнало ее. Обрушилось, как тяжелая волна на песчаный замок, ломая любовно выстроенные стены и башни. И не осталось ничего.
Ивонн закашлялась, даже не пытаясь подняться. Голова кружилась, будто она только что прокатилась на карусели, в горле першило, а на языке чувствовался кислый привкус желчи. Спазм, и ее стошнило на свои же руки.
– Вот сучка, – прозвучал хриплый голос.
Ивонн подняла голову и увидела темные фигуры, стоящие полукольцом. Брешисты… Всего четверо, но это даже хуже, чем если бы ее окружила толпа. Толпа жестока и безумна, но не разменивается по мелочам; все могло бы закончится легко и быстро. Но эти четверо, похоже, собирались заняться ей всерьез.
Брешисты затащили ее в какую-то грязную подворотню и бросили за мусорными баками. Выбором места они себя не утруждали и брезгливостью явно не отличались. На мусорной куче так на мусорной куче – как бездомную бродяжку. Кроме этой четверки, рядом не было ни одного человека. И Ивонн отлично понимала, что здесь и сейчас бессмысленно звать на помощь. Даже если ее услышат, никто не придет. И сопротивляться тоже бесполезно – что она может сделать против четырех взрослых мужчин, когда у нее нет сил подняться на ноги? Ивонн не было страшно, но от собственного бессилия хотелось плакать.
– Вот сучка, – повторил один из брешистов, сплевывая в сторону. – Она у меня еще запоет, во славу Порядка и Процветания!
Еще один из четверки, самый молоденький из всей компании и в то же время самый накачанный наморщил лоб.
– Эй… Что это ты собрался с
