с террором, армии стало понятно, что следует разработать новые способы борьбы с террором. В этот период полковник Мишаель Шахам, комендант Иерусалима, предложил начальнику генерального штаба и министру обороны создать особое подразделение, которое будет заниматься специальной подготовкой и параллельно совершать акции, как немедленную реакцию на действия террористов, мгновенное и болезненное наказание.
В августе 1953 подразделение 101 сразу же доказало, что оно может добиться успеха в любой операции. Его успехи в значительной степени способствовали поднятию морального духа в стране. Меир Хар-Цион был введен в подразделение 101 после года службы в молодежном подразделении НАХАЛ.
Из длинных рассказов Меира возникает его жизнь. После второго ранения завершилась часть жизни лейтенанта Меира Хар-Циона. Отчаянно храбрый, он выбрал себе настоящее и будущее, достойное его бурного прошлого. Реализовал мечту многих лет: создал усадьбу в Каукаве, в районе над долинами, используя всю свою неуемную энергию на войну на истощение, на этот раз с бюрократами, природой, стихиями…. Начало этой войны было направлено против отдела реабилитации. «Иди работать в контору», – советовали ему и с насмешками люди отказывали в его праве реабилитации по собственным правилам. А он хотел создать большое сельскохозяйственное предприятие на «горе ветров». У него определили восемьдесят процентов инвалидности. В министерстве обороны взывали к его здравому смыслу. «Деньги твои улетят на ветер, и через год ты попросишь ссуду». Но Меир не сдавался. У него была нарушена речь, частично парализованы руки, но он продолжал бороться с маловерами. И, как бывает в легендах, нашелся один человек, заведующий главным отделением министерства реабилитации, пошедший навстречу его странным требованиям, и Меир получил две тысячи дунамов на один год для создания усадьбы.
Имея немного денег, без воды и электричества, без жилья, он вышел на тяжкую напряженную борьбу. Эпидемия косила всякую живность. Чтобы экономически устоять, ему необходимы были ссуды. А теперь каждый, посещающий древний замок крестоносцев «Кохав Йарден (Звезда Иордана), видит процветающую усадьбу, созданную упорством и мужеством бойца. Огромная усадьба – на вершине горы, вздымающейся над тремя долинами – Иорданской, Бейт Шеан и Издреельской. В усадьбе живут Меир с женой Руфью и воспитательницей двух их детей – старшей дочери Сагит и младшего сына Сэла.
«Меир, с тобой происходят чудеса», – восхищается Наоми.
«Чудеса? Чудо приходит вслед за бедой, и снова чудо, и вновь – беда. Вот, примеру, не хватало мне пастбища. Конечно, две тысячи дунамов выглядят большим пространством, но если речь идет о настоящих доходах, в стаде должно быть не меньше ста коров. У меня было только пятьдесят. А, вообще-то, речь должна идти о двухстах или двухсот пятидесяти головах. Пастбища у меня, было, можно сказать, с гулькин нос. Я должен был добиться пастбища, принял участие в конкурентной борьбе. Речь шла о больших хозяйствах, как, например, Хамадия. Это была настоящая война за пастбища. Арабы пасли свои стада в долине, заявляя свои права. Для меня это была война за существование усадьбы. Я снова начал засыпать письмами все учреждения, вертелся между ними, между «да» и «нет» и – «может быть». В конце концов, я получил пять тысяч дунамов. Это была огромная победа. Я спас усадьбу.
«Значит, в учреждениях отнеслись к тебе с уважением».
«О, да. При всем, при том, я держусь на горе ветров, усадьба существует, и я смог даже доказать, что преуспеваю, и не потерпел неудачи, как мне сулили недоброжелатели. Теперь они с удвоенной силой стали мне помогать. Прошло четыре года, и я получил воду. Власти провели водоснабжение во всей округе, и намереваются реставрировать замок крестоносцев. Начал с малого и добился многого. Не думай, что это было просто». Меир назвал усадьбу именем сестры.
Ему помогал араб, который не знал иврита. Когда Меир издавал какие-то звуки, не в силах произнести целое слово, то араб отвечал: «Да, да», поддерживая его усилия, и так сумел развить его речь.
Наоми трудно. Меир то откровенен с ней, то замолкает, сжав зубы. С трудом выговорив несколько слов о каком-то событии в своей жизни, пугается и тут же жалеет об этом, колеблется, стоит ли это открывать. И каждый раз просит зачеркнуть и забыть то, что он ей рассказал. Так, один за другим, отвергаются потрясающие рассказы, полные духовного подъема и невероятной храбрости. В конце концов, остаются эпизоды, неинтересные читателю. «Меир, возьми эти материалы и ищи себе другого редактора. Я не готова поставить свое имя на такую книгу. Желаю успеха!»
Он забрал рукопись и вышел из их дома, не сказав ни слова. В два часа ночи сильные удары в дверь подняли ее с постели. Меир стоял во весь свой рост на пороге. «Наоми», – он подал ей свежезажаренный стейк, с которого стекало масло, – «ездил я вперед и назад по шоссе Тель-Авив – Хайфа, зашел забегаловку, и вот, купил. Мы должны продолжить работу, и больше не будем вычеркивать!»
Они начинают сначала.
«Всегда у меня была тяга – писать», – отвечает он на ее вопрос, почему он вел дневник, – «дневники я начал писать с восьмого класса. Я должен был выразить чувства, которые не давали мне покоя, это желание было сильнее меня. Ко всем своим действиям я относился, как к своим произведениям. Они виделись мне всегда как подъем духа. Все, что происходило со мной, оставалось как бы без душевного отклика. И тогда я сказал себе: пусть хотя бы что-то останется, хотя бы эхо тех подъемов духа. Вот и решил я все записывать для себя, и вовсе не для публикации».
Меир видит в Наоми опытного писателя, верит, что она сможет добраться до глубины его души, искать и найти в переделках, в которых он пребывал, истинную сторону его необычной личности.
«Расскажи мне, как ты оказался в подразделении 101?»
«Пришел в армию, в молодежное подразделение. Атмосфера там была тяжелая. Слепая дисциплина, и никакой личной инициативы. Командир батальона – царь и бог, делал с нами все, что ему заблагорассудится. Это было невозможно выдержать. Не было вообще серьезного отношения к врагу, даже не думали о какой-то опасности со стороны арабов. Ближайшим нашим врагом был командир, которому мы сопротивлялись, как могли. И я искал защиту в походах. Я любил пешие переходы, но они меня не вдохновляли так, как прежние запрещенные походы, которые до армейской службы были частью моей жизни. Я попросился на курс разведчиков. С детства я хотел познать страну, каждый ее уголок, пережить снова проход по тропам Галилеи или холмам Бейт-Говрин, или по пыльным тропинкам Негева. Мне повезло.
