Прощаясь со мной, он был любезен, пожелал нам полного успеха и, между прочим, подарил мне резиновую палку.
– Возьмите ее на всякий случай, – сказал он, улыбаясь.
Как показал В.А. Маклаков (находясь в Париже) на допросе судебному следователю Н.А. Соколову, что князь Ф.Ф. Юсупов-младший по поводу Распутина «обратился ко мне с просьбой во время убийства быть у него в доме, чтобы я и тут мог дать ему нужный совет в случае осложнения <…>. Я обещал Юсупову сделать попытку отложить свой доклад <…>.
Таким образом, я в день убийства читал лекцию в Москве и о подробностях его слышал только после от участников. Они Вам могут это лучше рассказать, но в описании этого убийства меня поразила все-таки необычайная живучесть Распутина. <…>
Таким образом, мотивируя необходимость убить Распутина, Юсупов ничего мне не говорил про связь Распутина с немцами». (Допрос В.А. Маклакова 10 сентября 1920 года // Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. /Сост. Л.А. Лыкова. «Российский архив». Т. VIII. М., 1998. С. 252–253)
X
Тем временем мои занятия в Пажеском корпусе шли своим чередом. Полковник Фогель, который готовил меня к репетициям, по-прежнему приходил ко мне и часами объяснял мне военные науки.
Изредка бывал я у Распутина, подчиняясь необходимости поддерживать с ним отношения. Как ни был гадок мне этот человек, но еще более гадко было сидеть у него, разговаривать с ним.
Эти посещения были для меня самой настоящей пыткой.
Однажды я зашел к нему за несколько дней до возвращения в Петербург великого князя Дмитрия Павловича и Пуришкевича.
Распутин был в самом радостном настроении.
– Что это вы так веселы? – спросил я его.
– Да уж больно хорошее дельце-то сделал. Теперича не долго ждать: скоро и на нашей улице будет праздник.
– А в чем дело? – заинтересовался я.
– В чем дело, в чем дело? – старался передразнить меня Распутин. – Вот ты боишься меня, – продолжал он, – и перестал ко мне ходить, а много кой-чего интересного есть у меня тебе порассказать… А вот и не скажу, потому боишься меня, опасаешься всего, а коли бы ты не боялся, – рассказал бы.
Я объяснил ему, что готовился все время к репетициям в корпусе, очень был занят и никак не мог вырваться, потому только и не приходил к нему. Но на все мои доводы Распутин твердил свое:
– Знаю, знаю, боишься меня, да и родные тебе не дозволяют. Мамаша твоя небось заодно с Лизаветой…[264] Обе только и думают, как бы меня отсюда спровадить. Да нет, не удастся им, не послушают их. Уж так-то меня любят в Царском, так любят. И что больше напротив меня говорят, то больше и любят… Вот как!
– Григорий Ефимович, – сказал я, – ведь вы в Царском себя иначе ведете: вы там только о Боге и разговариваете, оттого вам и верят.
– Что ж, милый, мне о Боге с ними не говорить? Они все люди благочестивые, любят такую беседу… Все они понимают, все прощают и меня ценят… А насчет того, что им худое про меня наговаривают, – это все ни к чему; все одно они худому не поверят, что ни говори… Я им и сам рассказывал: будут, говорю, на меня клеветать, а вы вспомните, как Христа гнали. Он тоже за правду страдал. Ну вот они всех и выслушивают, а сделают по-своему, как им совесть велит.
С «ним»[265] вот бывает подчас трудно; как от дома далеко уедет, так и начнет слушать худых людей. Вот и теперича сколько с «ним» намучились. Я ему объясняю: довольно, мол, кровопролитий, все братья, что немец, что француз… А война эта самая – наказание Божье за наши грехи… Так ведь куды! Уперся. Знай, свое твердит: «Позорно мир подписывать».
А какой такой позор, коли своих братьев спасаешь? Опять, говорю, миллионы народу побьют.
Вот «сама» – мудрая, хорошая правительница… А «он» что? Что понимает? Не для этого сделан, Божий он человек – вот что. Боюсь одного, – продолжал Распутин, – как бы Николай Николаевич не помешал, коли узнает. Ему-то все только воевать, зря людей губить. Да, теперича далече он, руки коротки – не достанет. Подальше его и угнали затем, чтобы не мешал, да не путался.
– А по-моему, большую ошибку сделали, – сказал я, – что великого князя сместили. Ведь его вся Россия боготворила, самый популярный человек.
– За это самое и сменили. Возгордился больно, да высоко метил. Царица-то сразу поняла, откудава опасность идет.
– Неправда, Григорий Ефимович, великий князь Николай Николаевич совсем не такой человек: никуда он не метил, а исполнял свой долг перед Родиной и царем. И с тех пор как он ушел, ропот в стране увеличился. Нельзя было в такой серьезный момент отнимать у армии ее любимого вождя.
– Ну, уж ты, милый, не мудри: коли было сделано, так, значит, и надо, – правильно.
Распутин встал и начал ходить взад и вперед по комнате. Он был задумчив и что-то шепотом говорил про себя. Но вдруг он остановился, быстро подошел ко мне и резким движением схватил меня за руку. В его глазах засветилось странное выражение:
– Поедем со мной к цыганам. Поедешь – все тебе расскажу до капельки…
Я согласился, но в эту самую минуту зазвонил телефон. Оказалось, что Распутина вызывали в Царское. Я воспользовался тем, что наша поездка расстроилась, и предложил ему приехать ко мне в один из ближайших дней, чтобы вместе провести вечер.
Распутину давно хотелось познакомиться с моей женой, и, думая, что она в Петербурге, а родители мои в Крыму, он сказал, что с удовольствием приедет.
Известно письмо князя Ф.Ф. Юсупова-младшего супруге княгине И.А. Юсуповой от 20 ноября 1916 г. из Петрограда в Крым, в котором сообщалось:
«Дорогая моя душка,
Благодарю очень за длинное письмо. Я так был рад получить его. Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М[арией] Гол[овиной] и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны. Он все меня зовет с ним ехать к цыганам. На днях поеду “Deguisata” (“Ряженным”, фр. – прим. В.Х.). Ты должна тоже в том участвовать. Дмитрий Павлович обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря. Дм[итрий] приезжает 6-го, а если кн[язь] выедет 12, то как раз будет вовремя. Как я ни хочу тебя поскорее видеть, но лучше если бы ты раньше не приезжала, т. к. комнаты будут готовы 15-го декабря, и то не все, а наверху все расстроено, т. ч. тебе негде будет остановиться. Ни слова никому о том, что я пишу, т. е. о наших занятиях. Видел Алека (вероятно, имеется в виду Александр Галл – В.Х.). Он женится на <Гопнер?>. Кн[ягиня] Голицына разводится и выходит замуж за какого-то неизвестного князя. Алека видел только минутку. Он уехал в Москву. Свадьба в феврале, затем они едут в Тифлис. Посылаю тебе вещи Ламановой. Пальто прелестное, только она забыла сделать карманы. Надеюсь, тебе все понравится. Какая прелесть серое платье с мехом. Скажи моей матери, прочитай мое письмо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
