по-прежнему тяжелым и душным. В ее районе всегда тихо, когда она поздно возвращается с работы домой. А вот если прогуляться ночью в окрестностях дома Лиззи, то можно почувствовать, как улицы дышат — повсюду светящиеся фонари, окна нараспашку, люди смеются, музыка играет. Из открытых дверей с москитными сетками гостеприимно пахнет горячим ужином.
В районе у Бек все плотно задергивают шторы, так что по краям виднеется только голубое свечение от телевизоров.
Она не могла дождаться, когда окажется дома, откроет входную дверь в прохладный холл. Ее семья наверняка сидит перед телевизором, смеется над каким-нибудь тупым ситкомом. Скорее бы испытать чувство комфорта, принадлежности к семье и безопасности. Чувство дома.
По крайней мере, она об этом мечтала. Но тогда это должна быть чья-то другая семья. Не ее.
Поднимаясь по холму на свою улицу, она почувствовала боль в мышцах. Это была длинная смена. Эллен на нее рассердилась; она все-таки опоздала на десять минут. Взглянув на свое отражение в нержавеющей стали, увидела потекший макияж и вьющиеся волосы. Сделать ничего было нельзя. Сидя в окне «Макдрайва», она чувствовала, как горят предплечья; она даже не нанесла солнцезащитный крем.
Медленно подкрадывалось ощущение, что день Страшного суда уже наступил. Это когда от усталости кажется, что все идет не так. Она старалась не думать о Люке. Иначе начнет разбирать их разговоры; переживать. Осознает, что она ему вовсе не нравится, что она была такой дурой и все смеялись над ней.
Она медленно приближалась к своему дому. Стояла кромешная тьма. Ни в одном окне не горел свет.
3
2014 год
Светодиодная трубка вспыхивает белым светом на густо-черном фоне. Я снова закрываю глаза. Слишком ярко. Мое горло пересохло, в голове пульсирует боль. Со стоном я тру глаза. Что-то задевает мою щеку. Моргая, чтобы сфокусировать взгляд, я смотрю на запястье. На нем висит пластиковый больничный браслет с надписью жирным шрифтом: Винтер, Ребекка. Неуверенно оглядываясь по сторонам, я замечаю вчерашнего полицейского, который спит на стуле перед кроватью.
О господи. Это будет намного труднее, чем я думала.
Когда я стояла в том темном туалете, холод, страх и усталость казались большим из двух зол. Но сейчас, очнувшись в больничной кровати, с сонным полицейским, блокирующим дверь, я понимаю, что, наверное, совершила ошибку. По глупости я решила, что просто смогу начать новую жизнь, что это будет так легко.
В комнате тихо. Слышны только сопение полицейского и приглушенный разговор где-то в соседней палате. Справа от меня окно. Возможно, у меня получится.
Я приподнимаюсь и сажусь в кровати, как можно тише. Моя рука перевязана и пахнет антисептиком, но почти не болит. Видимо, благодаря содержимому капельницы, присоединенной к моей кисти. Взглянув вниз, я замечаю, что на мне одна лишь тонкая больничная рубашка и нижнее белье. Кто-то раздел меня. Я чуть было не рассмеялась — сколько раз я просыпалась в чужой постели без одежды?
Полицейский громко всхрапывает и будит сам себя.
— Бек, — говорит он, протирая глаза и улыбаясь.
Я смотрю на него. Прошмыгнуть в ту дверь уже не получится.
— Ты меня помнишь? Я Винсент Андополис. — Он внимательно смотрит на меня. Все происходит слишком быстро. Я понятия не имею, что ему ответить.
— Смутно. — Мой голос все еще хриплый: спросонья и из-за обезболивающих. Лучше ничего не усложнять, пока я не выясню, что же, черт побери, мне делать.
Разумеется, я помню его. Это следователь, занимающийся пропавшими без вести, который назвал обоих моих полицейских-шоферов «недоумками». Мне не удалось как следует рассмотреть его вчера; в холодном, стерильном больничном свете он выглядит по-другому. Серые глаза и широкие плечи намекают на привлекательного мужчину, каким он когда-то был, но под рубашкой торчит внушительный живот, а волосы основательно поседели.
— Вы провели здесь всю ночь? — спрашиваю я.
— Не мог же я допустить, чтобы ты снова исчезла. Твоя мама готова судиться с нами, — говорит он, криво улыбаясь. — Как ты себя чувствуешь? — Он кивает на мою руку.
— В порядке, — отвечаю я, хотя она болезненно пульсирует, потом замечаю небольшую стопку вещей на стуле рядом. Он следит за моим взглядом.
— Твои родители беседуют с моим коллегой. — Он прочищает горло. — Нам еще нужно закончить пару процедур, прежде чем вы сможете воссоединиться.
На стуле лежат аккуратно сложенные пижамные штаны, футболка и нижнее белье, сверху расческа.
— Они уже были здесь? — Наверняка нет.
— Они не могли до конца поверить, пока не увидели тебя.
У меня кружится голова. Они были в палате. Смотрели, как я сплю. И все равно верят, что я их дочь. Наверное, синяк на моем лице подействовал и на них тоже. Самое серьезное препятствие преодолено, а я даже не приходила в сознание. Я не могу сдержать улыбку. Андополис улыбается в ответ.
— Должен сказать тебе правду, Бек. Я невероятно счастлив видеть тебя. Это настоящее чудо.
Чудо. Какой идиот. Как этот парень может быть следователем и заниматься розыском без вести пропавших? Паника, охватившая меня несколько секунд назад, отступает. Возможно, все получится.
— Это чудо, — повторяю я, расплываясь в притворной улыбке.
Он ничего не говорит, только пялится на меня. Наверное, думает, что это какой-то особый для меня момент.
— Когда я смогу выйти отсюда? — спрашиваю я.
— Возможно, к вечеру. Мы только должны уладить кое-какие формальности, и ты можешь ехать домой.
— Какие, например?
— Ну, у нас есть к тебе несколько вопросов. Потом тебя еще обследуют, чтобы убедиться, что ты здорова.
Я стараюсь не подавать виду. Я в полной жопе.
Он достает из кармана записную книжку.
— Согласно информации, которую я получил от полиции Нового Южного Уэльса, ты утверждаешь, что тебя похитили.
Я киваю. Чем меньше я скажу, тем лучше, по крайней мере, пока не выясню, что мне, черт возьми, делать.
— Ты знала человека или людей, которые тебя похитили? Я имею в виду, до похищения. — Я вижу нетерпение в его глазах.
Мотаю головой.
— Ты помнишь, где тебя держали? Любые детали, которые могли бы помочь.
— Все как в тумане. Я плохо помню, — медленно произношу я.
Он спокойно смотрит на меня, как будто ожидает, что я скажу больше. Молчание затягивается.
В конце концов он отводит глаза, захлопывает блокнот и кладет его обратно в карман.
— Я дам тебе немного времени прийти в себя, и мы продолжим после того, как тебя обследуют.
— И потом я смогу пойти домой?
Он фиксирует мой взгляд, словно ждет чего-то.
— Больше всего ты хочешь вернуться домой? — спрашивает он наконец.
— Да, конечно.
