Читаем без скачивания Сфинкс - Тобша Лирнер

Вперед выступили Гор и Анубис. Анубис нес золотое блюдо с сердцем, и я заметил два клапана в пульсирующей красной плоти. Уши божества подергивались, собачья шерсть срослась с мускулистой человеческой шеей. Анубис поднял сердце — я подумал, что это было сердце Изабеллы. Стараясь освободиться от пут, я хотел закричать, но из горла снова не вылетело ни звука. Соколиная голова Гора заговорила:

— О господин, мы собрались в чертоге истины и справедливости, чтобы судить жизнь Изабеллы Брамбиллы, сравнить ее сердце с весом пера правды — символом богини Маат, не терпящей ни греха, ни лжи. Если сердце уравновесит перо, ей обеспечено место в полях Хетеп и Иару.[33] Но если сердце неправедными делами перевесит перо, Аммут пожрет его и тем самым приговорит душу усопшей на вечное забвение. Прошу твоего благословения, господин Осирис, хранитель богов и царей.

Перед троном встала Исида, и я понял, что у богини на лице разрисованная маска с глазами из бирюзы и губами из красной глазури, фантастически сияющими в неровном свете факелов. Когда она заговорила, мне показалось, что я узнал голос Амелии Лингерст, только ниже, и теперь он звучал властно:

— Мой господин, вы должны благословить Анубиса, если желаете спасти душу своей супруги.

Тяжелый черный парик скрывал ее тело, не позволяя разглядеть очертания фигуры под нагрудником, но было в ней что-то бесполое: плечи слишком широки, талия слишком объемна. Я пытался сообразить, напоминает ли богиня фигурой Амелию, но заторможенному наркотиком сознанию требовалась исключительная сосредоточенность, чтобы воспринимать действительность, и я то и дело опять проваливался в галлюцинации. Снова попытался заговорить, но только что-то промычал. Исида, потеряв терпение, дернула прикрепленный поперек моей груди цеп и сама благословила Анубиса.

Тот торжественно понес сердце к весам и положил на чашу, противоположную той, на которой лежало перо. Весы мгновение оставались неподвижными, затем резко качнулись в сторону сердца.

— Это сердце тяжело от обмана, — проверещал Гор голосом, похожим на птичий. Тот, высоко подняв писчее перо, принялся писать на свитке папируса, а стоявшие подле меня Исида и ее сестра Нефтида заголосили на манер арабских плакальщиц.

По луже за весами внезапно пробежала рябь. Заметив движение, я повернулся — оно отозвалось в моем одурманенном мозгу пугающим образом: Аммут, пожирательница. Я в страхе забился на стуле и почувствовал в воздухе острый запах рыбы. Лужа снова подернулась рябью, и на этот раз я не сомневался, что увидел, как в свете факелов блеснули глаза крокодила.

Послышался всплеск, и из воды высунулась крокодилья морда — вся в наростах, с желтыми зубами, щелкавшими в сторону сердца. По чешуе рептилии подобием львиной гривы свисала мокрая, спутанная шерсть.

К горлу подступила тошнота.

Из тени на свет пылающих факелов вышла женщина — обычная смертная женщина в простом хлопчатобумажном платье. Без сомнения, не двойник, а сама Изабелла! Горло сдавило страхом, сердце билось так сильно, словно гремели пушечные выстрелы. Я попытался встать, но только ободрал до крови руки о веревки.

— Хочешь ли ты спасти свою супругу и отдать небесный ящик Нектанеба? — прошептала Исида.

Мозг сразу вынырнул из тумана, не желая поддаваться уловке.

— Что? Какое это имеет к нему отношение? — проговорил я, стараясь отгородиться от образа жены, такого радужного в своей парадоксальной обыденности. Теперь я заметил на ее груди расплывающееся пятно темной крови. Она сочилась из раны, откуда вынули сердце. Чье больное воображение придумало это?

— Отдай астрариум, — прозвучал голос Изабеллы в моей голове, но ее губы не шевелились. — Если не отдашь, у меня не будет загробной жизни. Не будет жизни даже в твоей памяти. Ты станешь моим судьей и убийцей.

Она высказала вслух то, что меня больше всего страшило: я не сумел ее защитить, — и что пугало не меньше: Изабелла не останется в моей памяти. Но при чем тут астрариум? Даже одурманенный наркотиками я понимал, что он никак не может быть связан с ритуалом взвешивания сердца. Рассчитывая, что боль прояснит сознание, я дергал руками, чтобы веревки резали ссадины, но мысли под действием наркотика продолжали бесцельно кружиться.

— Осирис, верши суд. Сердце тяжело, умершая виновна! — протявкал Анубис.

Из воды выскользнуло грузное тело пресмыкающегося — Аммут! В задней части туловища львиная шкура переходила в кожу бегемота. Существо отряхнулось, как большая собака, и от этого знакомого движения происходящее показалось мне еще страшнее. Тяжелая крокодилья голова моталась из стороны в сторону, по телу божества пробегала дрожь.

— Спаси меня. Скажи им, где астрариум, — настойчиво прошептала Изабелла.

Вот так люди начинают верить в видения, подумал я, пока реализм галлюцинации боролся с рассудком, который говорил, что меня опоили наркотиком и втянули в дурную мистификацию.

— Нет! — Мой отчаянный крик прозвучал очень реально по сравнению с эфемерностью происходившего передо мной действа.

Крокодильи челюсти скребли о каменный пол — Аммут подбиралась все ближе к лежавшему на весах сердцу.

Изабелла, будто страдая от боли, схватилась за грудь.

— Умоляю, скажи!

— Нет! Это все не по-настоящему! — Если бы добраться до ножа, можно было бы перерезать веревки.

Аммут прыгнула вперед и схватила зубами сердце, точно это был кусок старого мяса. Повернула голову к Исиде и, ожидая приказания, ждала с сердцем в пасти.

— Не по-настоящему, господин? А что есть настоящее: спящий мир или бодрствующий мир? Мир вне рассудка или хаос за пределами порядка? — Слова Исиды срывались словно сосульки. — Ты должен выполнить свою роль, иначе твоя супруга не получит права на загробную жизнь.

Пылающие факелы накрыла огромная черная тень, и свет на мгновение померк. Притихшая богиня не сводила глаз с задней стены пещеры. По потолку, распространяясь до самого низа, где на полу вода лизала известняк, возникла огромная тень похожего на огромную собаку существа — на четырех тонких ногах, с длинным, раздвоенным на конце хвостом, мордой, напоминавшей клюв, и торчащими тупоконечными ушами. Участники представления, все как один, рухнули на колени и уткнулись лбами в камень. Никто не смотрел на меня — так напугала их гигантская тень.

Нечеловеческим усилием ослабив путы, я наконец добрался до ножа, принялся лихорадочно пилить веревку, и она поддалась. Я спрыгнул со стула, перемахнул через распростертые на полу тела, выхватил сердце из пасти Аммут и бросился по коридору к ведущей на поверхность лестнице. За спиной нарастал хаос — крики и топот ног.