Дивина не знала, сколько дней прошло — может, сто, а может, два-три, те последние, которые удавалось припомнить. И то с трудом — уж слишком все они были похожи. Было ощущение, что она живет в варежке, которую Лес Праведный скинул с руки, чтобы дать приют маленькой, подобранной в чаще замерзающей зверюшке.
На самом деле она жила в избушке — маленькой избушке на трех пеньках, как на куриных лапках. Снаружи она была не больше тех, которые ставят в лесу для покойников[53], но если протиснуться в узкую дверку, то внутри она оказывалась гораздо просторнее и годилась для житья тому, кто еще способен шевелиться. Там даже имелась маленькая печка, возле которой грелся большой серый кот.
Делать Дивине было почти нечего. Она вставала до рассвета, варила кашу; потом из лесу выходил медведь с охапкой кое-как наломанных дров, и Дивина выставляла ему на крыльцо большую миску каши — в награду за труды, ради которых косолапому приходилось просыпаться и вылезать в снега из теплой берлоги. Каждый вечер Дивина ставила на крылечко горшок, и утром в нем оказывалось молоко, но только если ночь была лунная. Каждый день на лопаске прялки появлялась новая кудель — как раз на вечер, и Дивина пряла весь остаток дня, разговаривала с котом, но он на все отвечал только «мяу» или «мр-р». Дивина была уверена, что он умеет говорить, просто не хочет.
На первый взгляд, ничто не мешало ей уйти из избушки на ножках, но Дивина даже не хотела пробовать. Принимая от косолапого дрова, она поглядывала на заснеженный лес, стоявший вокруг крепостной стеной, и возвращалась в избушку. Откуда-то она знала, что во всем этом мире нет никого, кроме нее и Леса. А значит, сколько бы ни пройти по нему, все равно останешься с ним наедине.
От порога избушки тянулась только одна тропинка, по которой Дивина отваживалась ходить. В полдень, когда короткий зимний день сверкал и осыпал серебряными искрами белый снег, она брала ведро и шла к роднику. Родник был маленьким, но таким сердитым и уверенным, что даже не подумал ложиться спать до весны и продолжал суетливо перебирать и перебрасывать песчинки в своей ямке. Над ямкой стоял маленький сруб из потемневших бревнышек. Поставив на снег ведерко, Дивина опиралась о край сруба и заглядывала внутрь. Это и была ее единственная возможность выйти из царства вечных снегов. Родничок исправно служил ей окошком в тот мир, который она утратила.
Увидеть в колодце суженого можно только в особые девичьи дни, но в этом колодце Дивина видела своего суженого когда угодно. Каждый раз она видела Ледича — только его, а все, что его окружало там, в далеком мире, было затянуто туманной дымкой. Но его лицо рисовалось очень отчетливо, и оттого тоска ее не проходила. С каждым днем ее любовь и стремление к нему делались все крепче и крепче, как крепчает лед на морозе. Сейчас она любила Ледича гораздо сильнее, чем в тот день, когда накрыла его своим венком и назвалась его невестой. Теперь он означал для нее жизнь среди людей, любовь, свободу, будущее. Только он мог вывести ее обратно на белый свет из этих бесконечных снегов.
И каждый раз, когда она смотрела в колодец, в лицо ей веяло ландышем. Острый, пронзительный, холодный аромат, смешанный с запахом свежего снега, казался угрожающим, тревожным. Он словно бы предупреждал: не тронь, мое! И Дивина уходила назад в избушку на ножках, иногда лишь на полдороге вспомнив о ведре, которое так и стояло возле сруба. А дальше уже темнело, и у нее не было другого занятия, кроме как сидеть при лучине, тянуть бесконечную нитку из кудели и слушать, как в подполе (откуда бы тут взяться подполу, но он был) шуршат и суетятся то ли мыши, то ли кикиморы. Спасибо, хоть не выходили. Каждый день, полный мыслями о Ледиче, был длинным, как год, но эти дни-годы сливались в один, бесконечно повторяющийся день.
Иногда Дивине становилось страшно. Как знать, сколько она живет здесь на самом деле? На какой срок Лес Праведный заключил ее в это снежное безмолвие? Может быть, в человеческом мире прошел уже век или два, и Ледича никакого давно нет, он состарился, поседел, как этот снег, и кости его истлели в склоне родового кургана... А она все ждет, ждет, как весна, заключенная в нерушимую крепость снежных туч, Ждет, когда Перун разобьет тучу молотом, а Ярила разбудит спящую весну поцелуем... У нее теперь в запасе вечность, но на что ей она, если его, ее единственного и сужденного ей, нет рядом?
Однажды утром, прямо на рассвете, ей послышалось, будто за дверями кто-то скулит. Торопливо накинув полушубок, Дивина открыла дверь и вышла на крыльцо. Тихое поскуливание раздавалось где-то совсем рядом. Казалось, где-то тут, в снегу у стены, плачет маленький зверек, замерзший и голодный. Дивина осторожно спустилась по ступенькам и действительно увидела в снегу что-то темное. Это был щенок черненький, с серым брюшком и мягкими висящими ушками. Он барахтался в снегу, пытался вылезти и обиженно скулил.
— Ах ты, горе мое! — изумилась Дивина и поскорее подхватила его на руки. Тельце зверька было довольно упитанным и тяжелым. — Откуда же ты тут взялся?
Она давно не видела собак и не могла представить, откуда щенок появился в зимнем лесу. Принеся его в дом, она вытерла звереныша полотенцем, поскорее раздула печку и погрела немного молока в плошке. Щенок тыкался ей в руки влажным черным кожаным носиком, а потом поднял мордочку, и Дивина ахнула. Глаза у зверька оказались невероятного ярко-голубого цвета, как чистое весеннее небо.
А между тем это был, как она скоро разглядела, не щенок, а волчонок, хотя волчатам сейчас совсем не время появляться на свет. Да и как он попал к ее избушке? На снегу не было ни единого следа, ни звериного, ни человечьего. Дивина вообще не встречала в этом лесу другого зверья, кроме своего медведя, не замечала следов, не слышала волчьего воя. Не мог же детеныш упасть с неба? Но волчонок ничего не говорил, а только вылакал молоко и заснул на коленях у Дивины.
С волчонком ей стало веселее — было с кем возиться. Звереныш пил молоко, ел размоченный хлеб, даже кашу, и Дивине казалось, что за несколько дней он немного подрос. Волчонок оказался веселым, игривым и понятливым, не кусался, а лишь слегка сжимал ее руку крошечными зубками, и его диковинные голубые глаза сияли, придавая всему облику зверька что-то сказочное. Иной раз ей казалось, что в полутьме от его шкурки исходит легкое золотистое сияние, но это, скорее всего, были отблески горящей лучины.
Дней через пять или шесть Дивина, возвращаясь от родничка, в замешательстве остановилась на опушке. Что-то было не так. Сам воздух на полянке изменился, ходил волнами, постепенно успокаиваясь, — как будто в стоячую воду бросили камень. И на снегу проявились следы. Волчьи следы. Причем они появились после ухода Дивины, потому что перекрывали ее след, идущий от крыльца.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
