Читаем без скачивания Чумные псы - Ричард Адамс

– Оно было в такой яркой плошке, которая стояла на потолке. Очень хитрая штука. Долго нельзя было на него смотреть, иначе оно закипало. А потом, понимаешь, дождь, он остается в небе, покуда людям не захочется, чтобы он упал вниз. Если дождь останется, то отчего бы не остаться молоку? Или Кифу? Я думаю, Киф не умер. Так что в черном молоке нет ничего удивительного.

– Раньше мне это как-то не приходило в голову.

Еще много долгих часов они дремали и просыпались, укрывшись от ветра у подножия Могучего утеса. А внизу, за нагромождением битого камня, лежала узкая полоса Козьего озера – ни единого деревца, ни травинки, ледяная вода и скалы.

После того как два дня назад пес по имени Хват покинул их, Раф с Шустриком без особой цели продвигались к югу; они перевалили через Серый утес, спустились в долину Валунов, а потом вдоль подножия восточной стены Старика проследовали в унылую безлюдную долину, эту зубастую каменную пасть, уснувшую у погасшего огня зимней ночи, – место, где голод, энергия, да и сама жизнь казались совершенно неуместными, будто среди лунных кратеров. Лишь облака и чайки высоко в небе сохраняли здесь свое легкое движение – плывущее небо над застывшей землей.

– Скоро табачный человек придет, – сказал Шустрик, осматриваясь в сгущающихся сумерках.

– Только не сюда.

– Нет, но ведь и здесь совсем как там, правда? Для чего бы нас там ни держали – ну, ты знаешь где, в блоке у табачного человека, – к нам, то есть к собакам, это не имело никакого отношения и ничего хорошего не сулило. А здесь – все это тоже не имеет к нам никакого отношения.

– А знаешь, Шустрик, мы здесь уже были. С лисом. Я гнал овцу вон по тому холму, покуда она не свалилась. А потом мы спустились и съели ее. Помнишь?

– Кажется, это было так давно. Лис теперь не вернется.

– Шустрик, а ведь там, в скалах, есть пещера. Помнится, я видел ее той ночью. Давай-ка заляжем там, а утром поищем овцу. Уж как-нибудь я ее завалю.

Как и обещал Хват, ночью подтаяло, и с первыми лучами рассвета снег почти полностью сошел. Однако Раф проснулся сердитый и вялый, он повыкусывал блоху себя в боку и вновь завалился спать, положив голову на передние лапы. Поблизости овец не было видно, а идти искать ему не хотелось.

После полудня Шустрик с трудом спустился к озеру, попил воды и вернулся. Затем он разбудил Рафа, и вместе они отправились разыскивать останки той овцы, которую некогда они загнали в пропасть; однако у подножия крутой скальной стены они обнаружили лишь клочья шерсти да голые кости. Они возвратились в пещеру ни с чем и провели там третью голодную ночь.

– Ничего удивительного, – повторял Шустрик в тишине. – Нет ничего удивительного в черном молоке. Делают же люди черный хлеб, да и овцы у них, если они захотят, бывают черные. И тучи они делают черными, когда хотят, чтобы дождь пошел. – Затем он решительно добавил: – Раф, я намерен искать лиса. А если не найду, пойду в долину к какой-нибудь ферме и сдамся людям. Все лучше, чем подыхать с голоду…

Раф прямо-таки закипел, словно старый чайник, забытый между камнями. С отчаяния он стал издеваться над другом:

– А как же твое песье достоинство? «Надеюсь, мы умрем своей смертью». Не забыл?

– Ох, Раф…

– Давай, давай, проваливай! Разрази меня гром, если я позволю, чтобы меня снова бросили в бак к белохалатникам! Лучше сдохну здесь, так оно спокойнее. А насчет поисков лиса, говорю тебе, Шустрик, если у тебя это получится, я сделаю так, что на нас сверху посыплется еда. Договорились? На то и на другое шансы нулевые.

– Снег сошел. Наверное, теперь люди снова выгонят овец в холмы. Может, попробуем взять овцу?

Ничего не ответив, Раф опустил голову на лапы и закрыл глаза.

Шустрик снова ушел. Блуждая по битым камням, он отправился на северный конец Козьего озера, где перебежал приток, полный тающего снега. Озеро лежало тихо, ни единой волны на поверхности, в серой воде отражались облака и парящие серые чайки.

«Наверное, тут рыба есть, – подумал Шустрик. – Как в той речке, куда мы ходили гулять вместе с хозяином. И наверное, она думает, что может плыть, куда захочет. Вот и чайки в небе, тоже, небось, думают, что решили вот так кружить и кружить, и кружат себе, кружат. Интересно, а по собственной ли воле я решил идти именно в эту сторону? Если да, то я вовсе не уверен, что знаю почему. Помнится, слыхал я истории о том, что собаки уходят умирать в одиночестве. Джимджем вот тоже говорил, что хочет уйти, но бедняга, конечно, не мог выбраться из клетки».

Шустрик взбирался на юго-западный склон Лысого холма и, когда добрался до нижней границы тумана, остановился на мгновение, прежде чем окунуться с головой в непроглядную мглу. Колеблющийся воздух, мрак и окружающее безмолвие казались ему сейчас как никогда жестокими и враждебными. Теперь уже из виду скрылось и небо над головой, и озеро внизу, и даже – или это только казалось? – даже уши стали обманывать Шустрика, ибо откуда-то издалека, снизу, до него вроде бы донесся неясный собачий лай. Собаки лаяли яростно и взволнованно, как если бы табачный человек вошел в собачий блок со своими ведрами.

«Так оно, наверное, и есть, – подумал Шустрик. – Насколько я помню, сейчас как раз время кормежки, так что ничего удивительного. На самом-то деле, конечно, ничего нет, как нет и моего хозяина, хоть я иногда его и вижу. Интересно, куда это я иду? И кто… точнее, что за человек идет сюда? Запах его мне что-то не нравится».

Теперь Шустрик был целиком в тумане, на высоком, общипанном овцами лугу на склоне Лысого. Он слышал, как приближался размеренный топот башмаков, как поскрипывала кожа и как ровно дышал человек. Шустрик быстро спрятался, вжавшись в выемку под камнем, когда, тенью маяча в тумане, прямо на него вышел молодой человек, смуглый и плотный, – весь он был увешан какими-то трубочками на ремешках и футлярчиками из стекла и кожи, за спиной длинная узкая сумка, шарф вокруг шеи, в руке зажата разноцветная бумажка. На одно короткое мгновение человек повернул голову в сторону Шустрика, и тот, сам не зная почему, вжался в землю крепче прежнего, давая человеку пройти мимо. Покуда Шустрик лежал так, замерев и закрыв глаза, собачий лай у него в ушах стал как будто глуше и превратился в своего рода колыбельную песенку:

Ты, в развороченной башкеГлаза недавно протиравший,Помрешь и двинешь налегке,Внимать тревогам переставший –Отныне пустотою ставший,Плоть коей больше не нужна.Не будет пес искать пропавшийПропавшего хозяина.

– Надеюсь, что так не будет, – сказал Шустрик сонно, еле шевелясь от голода и холода. – Нельзя поддаваться. Мы ведь всего-навсего псы, а этот мир, как говорит Раф, плох для животных. А все же, отчего это тут люди толпами бродят, а? Кто это? Ох, нет… этого не может быть… не может быть…