— Немец, изменник, подлец, ты продаешь Россию!
Он сделал это, опираясь не только на остатки дворцовой камарильи, ибо многие из паркетных шаркунов уже уехали вслед за Александром в Петербург, но и на новых своих приверженцев, ставших врагами Барклая.
К остававшимся в армии Беннигсену и Ермолову примкнул Раевский, а Дохтуров стал говорить о Барклае как о человеке глупом и мерзком.
Платов же, большой любитель выпить, делавший это довольно часто и потому не всегда отвечавший за свои слова, однажды в узкой застолице собутыльников своих поклялся, что больше не наденет свой генеральский мундир, потому что носить его — позор.
И именно здесь, в Дорогобуже, когда проезжал Барклай вдоль идущих по дороге полков, услышал, как какой-то солдат крикнул:
— Смотрите, смотрите, вот едет изменщик!
Ненависть к Барклаю стала почти всеобщей — его ненавидел царский двор, презирали офицеры и солдаты, генералы считали глупым, упрямым и самонадеянным педантом.
В эти дни беспрерывного отступления мало кто верил в Барклая — разве что самые дальновидные, но таких было не много. Один из них — Федор Глинка, будущий декабрист, писатель и военный историк — в «Письмах русского офицера» 16 августа 1812 года писал: «Я часто хожу смотреть, когда он проезжает мимо полков, и смотрю всегда с новым вниманием, с новым любопытством на этого необыкновенного человека. Пылают ли окрестности, достаются ли села, города и округи в руки неприятеля, вопиет ли народ, наполняющий леса или великими толпами идущий в далекие края России, его ничто не возмущает, ничто не сильно поколебать твердости духа его. Часто бываю волнуем невольными сомнениями: куда идут войска? Для чего уступают области? И чем, наконец, все это решится?
Но лишь только взглядываю на лицо этого вождя сил российских и вижу его спокойным, светлым, безмятежным, то в ту же минуту стыжусь сам своих сомнений. Нет, думаю я, человек, не имеющий обдуманного плана и верной цели, не может иметь такого присутствия, такой твердости духа! Он, конечно, уже сделал заранее смелое предначертание свое; и цель, для нас непостижимая, для него очень ясна! Он действует как Провидение, не внемлющее пустым воплям смертных и тернистыми путями влекущее их к собственному их благу.
Когда Колумб посредством глубоких соображений впервые предузнал о существовании нового мира и поплыл к нему через неизмеримые пространства вод, то спутники его, видя новые звезды, незнакомое небо и неизвестные моря, предались было малодушному отчаянию и громко возроптали. Но великий духом, не колеблясь ни грозным волнением стихии, ни бурею страстей человеческих, видел ясно перед собой отдаленную цель свою и вел к ней вверенный ему Провидением корабль.
Так главнокомандующий армиями, генерал Барклай-де-Толли, проведший с такой осторожностью войска наши от Немана и доселе, что не дал отрезать у себя ни малейшего отряда, не потеряв почти ни одного орудия и ни одного обоза, этот благоразумный вождь, конечно, увенчает предначатия свои желанным успехом…
Всего удивительнее для меня необычайная твердость ведущего армии наши… Тут же и прекрасный Горациев стих сам собой приходит на ум:
И на развалинах попранных вселенной,Катон, под бурями, неколебим, стоит!
* * *
После отступления от Смоленска Барклай все чаще стал задумываться над необходимостью генерального сражения.
Наиболее ясно и четко излагал он свои соображения об этом в письме к генералу Милорадовичу, подходившему навстречу ему к Гжатску с частью своих резервов.
В письме от 10 августа Барклай сообщал ему:
«Непременным долгом считаю уведомить Ваше Высокопревосходительство, что после отступления армии из Смоленска нынешнее положение дел непременно требует, чтобы судьба наша решена была генеральным сражением. Я прежде всего полагал продолжать войну до окончательного составления внутренних ополчений…
Находясь в безызвестности о 3-й армии и не имея довольного числа войск, чтобы одними движениями прикрывать все пункты, мы находимся в необходимости возлагать надежду нашу на генеральное сражение. Все причины, доселе воспретившие давать оное, ныне уничтожаются. Неприятель слишком близок к сердцу России, и сверх того мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии были бы подвержены сугубой погибели и бесчестию и Отечество не менее этого находилось бы в той опасности, от которой… можем избавиться общим сражением, к которому мы с князем Багратионом избрали позицию в деревне Умолье».
За девять дней августа — от сражения при Валутиной горе до Царева Займища, русская армия не дала ни одного решительного сражения, пропустив очень сильные позиции при деревне Умолье и реке Уже, при деревне Усвяте, городе Вязьме и селе Федоровском.
Только оказавшись у Царева Займища, армия наконец остановилась.
Глава третья
«Едет Кутузов бить французов»
Отступление из-под Смоленска окончательно испортило взаимоотношения Барклая со многими начальниками, и особенно сильно с Багратионом. С этого момента и до Бородинского сражения князь Петр Иванович считал тактику Барклая гибельной для России, а его самого — главным виновником всего произошедшего.
В письмах к царю, к Аракчееву, ко всем сановникам и военачальникам Багратион требовал поставить над армиями другого полководца, который пользовался бы всеобщим доверием и наконец прекратил бы отступление.
Глас Багратиона был гласом подавляющего большинства солдат, офицеров и генералов всех русских армий. Царь не мог к нему не прислушаться.
Да и не только Багратион требовал этого.
Еще 27 июля о необходимости поставить одного главнокомандующего над армиями писал царю Ермолов. В этом же письме он предлагал Багратиона, давая ему весьма высокую оценку: «усерднее к пользам Отечества, великодушнее в поступках, наклоннее к приятию предложений быть невозможно достойного князя Багратиона».
Однако у Александра было на сей счет свое мнение. Наиболее откровенно он высказал его 18 сентября 1812 года в письме к своей любимой сестре — великой княгине Екатерине Павловне, с которой был он особенно близок и доверителен:
«Когда человек поступает по своему искреннему убеждению, можно ли требовать от него большего? Этим убеждением я только и руководствовался. Оно побудило меня назначить главнокомандующим 1-й армией Барклая ввиду славы, им приобретенной во время войн с французами и шведами. Глубокое убеждение заставило меня думать, что по познаниям он стоит выше Багратиона. Когда же крупные ошибки, сделанные последним в эту кампанию, бывшие отчасти причиною наших поражений, поддержали во мне это убеждение, я больше чем когда-либо считал Багратиона не способным командовать соединенными армиями под Смоленском.
Хотя я не был особенно доволен действиями Барклая, однако я считал его лучшим стратегом по сравнению с тем, кто в стратегии ничего не понимает. Наконец, в силу этого убеждения я не мог назначить на это место никого иного».
А в письме царя Барклаю от 24 декабря 1812 года, когда Михаил Богданович оказался в кратковременной отставке, Александр высказал ему несколько иные претензии.
«Потеря Смоленска, — писал царь, — произвела огромное впечатление во всей империи. К общему неодобрению нашего плана кампании присоединились еще и упреки, говорили: «Опыт покажет, насколько гибелен этот план, империя находится в неминуемой опасности», и так как ваши ошибки, о которых я выше упомянул, были у всех на устах, то меня обвиняли в том, что благо Отечества я принес в жертву своему самолюбию, желая поддержать сделанный в вашем лице выбор.
Москва и Петербург единодушно указывали на князя Кутузова как на единственного человека, могущего, по их словам, спасти Отечество. В подтверждение этих доводов говорили, что по старшинству вы были сравнительно моложе Тормасова, Багратиона и Чичагова; что это обстоятельство вредило успеху военных действий и что это неудобство высокой важности будет вполне устранено с назначением князя Кутузова. Обстоятельства были слишком критические. Впервые столица государства находилась в опасном положении, и мне не оставалось ничего другого, как уступить всеобщему мнению, заставив все-таки предварительно обсудить вопрос «за» и «против» в Совете, составленном из важнейших сановников империи. Уступив их мнению, я должен был заглушить мое личное чувство».
И все же все было не столь просто и не так однозначно, как писал Александр I. Он действительно не любил Кутузова, но политик всегда брал в нем верх над человеком. И потому, не любя Кутузова, он все же 29 июля направил в Сенат указ: «Во изъявление особливого нашего благоволения к усердной службе и ревностным трудам нашего генерала от инфантерии графа Голенищева-Кутузова, способствовавшего к окончанию с Оттоманскою Портою войны и к заключению полезного мира, пределы нашей империи распространившею, возводим мы его с потомством его в княжеское Российской империи достоинство, присвоил к оному титул Светлости».
