— А кто нам запретит? — ухмыльнулась девчонка. — Если кто-то рассчитывает, что мы простудимся и умрем, так не дождется.
— Ага, — обрадовался я, — вас-то я и ищу. Кто из вас Мэй?
— Мы, — сказал мальчишка. — Я — Май, а она — Майя. Мы вдвоем. Близнецы. Ну-ка, пассажир, колись, сколько тебе лет.
— Двадцать восемь, — веско заявил я. Май нагло присвистнул.
— В любую сборную тебя еще возьмут. Видали мы таких инвалидов: пропусти такого в июнь, как он сразу — хвост пистолетом, и — во все тяжкие! Нет уж, коли цыпочка Мидори выложила тебя нам на блюдечке, не обессудь, но мы попользуемся. Раздевайся до трусов, и пошли. Иначе дальше не пройдешь.
— Погодите! — взмолился я. — Дайте оглядеться. Я попутно фольклор собираю.
— Ну, этого мы тебе мигом накидаем, — откликнулась Майя, плюхаясь рядом на траву. — Готовь мешок. Мы — две серебряных стрелы в одном колчане.
— Соседних две звезды на небосклоне, — подхватил Май. — Алгол и Мицар.
— Причем никому, естественно, не хочется быть Мицаром. Мы — два в одном, шампунь-бальзам в одном флаконе.
— Две палочки печенья «Твикс» в одной обертке!
— И неразлучны, как сосцы божественной Киприды.
— … а также как две половинки ее не менее божественной задницы, - заключил Май.
— Испортил песню, дурак, — сказала сестра, давая ему подзатыльник. В ответ он дернул ее за куцую косицу, и обмен нежностями состоялся к всеобщему удовольствию.
Между делом я избавился от свитера и предоставил солнцу сушить майку на моей спине.
— Так, — сказал я, прерывая их самовосхваления, — а теперь признавайтесь, кто из вас ответственен за снежный покров в двадцатых числах, в прошлом году. У тещи в теплице перцы вымерзли, ее чуть кондратий не хватил.
— А что за это будет? — хором поинтересовались Мэй.
— А вот сниму ремень, чтоб неповадно было… и не посмотрю, если девчонка!
— Я же говорила, будут претензии! — Майя пихнула брата кулаком под ребра. Тот в притворной задумчивости возвел очи горе.
— Но почему! — театрально возопил он. — Почему никто не пеняет Иманту на черемуховые холода, а Ригелю — на бабье лето? Ригель, к примеру, имеет полное право плюнуть и установить у себя в сентябре круглосуточный мерзкий моросящий дождь. И заморозок!
— Одновременно не бывает, — поправила Майя. — Либо то, либо другое.
— Это у Ригеля не бывает, в силу его природной ограниченности. А я — не Перегрин, и не терплю над собой указчиков.
— Бабье лето — это не Ригель, — заметила Майя. — Как, если уж на то пошло, и черемуховые холода — не Имант. Это же все знают.
— Эй, погоди! А в каком регионе мы вам перцы поморозили?
— На Среднем Урале, — хмуро откликнулся я. — Под Режом.
Май восторженно взвыл, повалился на спину и заболтал в воздухе грязными пятками.
— Урал! — орал он. — Опорный край державы, зона рискованного земледелия, край вечнозеленых помидоров! В Болгарии нужно перцы выращивать! Так теще и скажи! А снег в мае будет, будет! Я сказал! Ах, как славно быть богом!
С холма я озирал окрестности. Опять не уральский пейзаж. Скорее Крым или Черноморское побережье Кавказа. С одной стороны моя возвышенность поросла густой зеленой травой, с другой — круто обрывалась скалистым эрозийным склоном. Скала отвесно уходила в море, плескавшееся далеко внизу. Дальше к горизонту громоздился влажный тропический лес. Было довольно ветрено, я разглядел внизу белые барашки на волнах.
Не стану лукавить, в моей памяти еще достаточно свежи майские настроения средней школы, когда ответ у доски превращается в допрос под пыткой, а лишний час в каком угодно светлом и просторном классе — в смертный приговор. Здесь было все, о чем мечтает отпущенный на каникулы ребенок: солнце, вода, травянистый луг, воля без предела и без окрика, когда никто не зудит у тебя над ухом, что море, мол, холодное, ветер — северный, в траве клещи, пора завтракать, и вообще, надо надеть панамку и сухие плавки. А еще я с отчетливой горечью осознал, что хотя все это еще живо в моих воспоминаниях, впереди мне никогда уже этого не испытать. Все. Закон цикла непреложен: в босоногое голопузое детство возврата нет. Через несколько лет настанет мой черед приставать с требованиями сию минуту позавтракать и непременно надеть панамку, и встречать в ответ негодующий взгляд. Счастливчик Питер Пэн. Он твердо знал, чего не хочет. Впервые за всю эту нелепую, от начала и до конца нескладную историю я почувствовал к Норне, кто бы она ни была и что бы она ни имела в виду, некое подобие благодарности. Есть вещи, которые непременно бывают в последний раз, как, скажем, последние каникулы. Испытать это в последний раз, когда предполагалось, что ты оставил блаженную пору навечно… это ли не божественный дар?
— Ладно, — заявил я, отстегивая ремешки унтов и отправляя их в траву. - Давайте играть.
Я ограничусь лишь кратким перечнем того, что вытворяли со мной эти стервецы. Мы запускали воздушного змея и забирались в прибрежные пещеры, обнажаемые отливом. Право, казалось, будто босые пятки моих спутников подкованы железом: по самым острым камням они проходили, словно скользя над ними на воздушной подушке. Похоже, кроме них в этом мире не было ни души: наверное, потому, что они ни в ком не нуждались. Мы переиграли во все игры, допускающие троих участников, а когда их — в смысле игр! — не хватало, выдумывали новые, и когда я почувствовал, что вообще уже ни на что не годен и что моя тяга в детство удовлетворена если не навечно, то на многие годы вперед, затеяли игру в Георгия Победоносца.
Честно говоря, я с удовольствием исполнил бы для них роль Дракона: они так меня заездили, что я с радостью и облегчением дал бы себя убить. Издох бы я весьма натуралистично. По крайней мере, тогда у меня появился бы достойный предлог увильнуть от дальнейших издевательств. Но оказалось, что на роль злокозненного и богомерзкого чудовища претендуют все. Майя наотрез отказалась играть бесперспективную роль Девы, и ее едва удалось уговорить на заглавную партию. Драконом объявил себя ее братец, — в жизни не видал более гнусного злодея! — а меня назначили белым конем.
Исполняя свое предназначение, я избавился от многих иллюзий. Во-первых, оказалось, что вес юных дев десятилетнего возраста, еще совсем без мяса, вполне сравним с весом тяжеловооруженного рыцаря в полном боевом прикиде. Во-вторых, на пятках у них, по всей видимости, растут шпоры. Как уважающий себя конь, перед лицом огнедышащего дракона я выказал подобающую породе робость, пятился, вставал на дыбы и даже бил задом, но был безжалостно укрощен: синяки не сходили с моих ребер несколько недель. Дракон красочно и долго издыхал, конь, повалившись на бок, делал то же самое, слегка подергивая ногами и екая селезенкой. Победоносец растерянно стоял меж двумя нашими телами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
