тот ящичек, что достался ей в наследство от Железновой, — ящичек с маслами. И натерла себя и его каким-то снадобьем, шепча, что это иланг, что он чудо, превращает обычный секс в нечто. Он спросил: «Во что же?» Она ответила: «В пламя».
Да она и сама была как пламя, когда обнимала ногами и руками, вскрикивая при каждом его поцелуе, каждом толчке, впиваясь жарким жадным ртом в его тело. Она была как пламя свечки, которую сама зажгла в палатке. И он видел их сплетенные тени на потолке, наслаждался сладкими содроганиями ее тела, когда она кончила, тонул в ее глазах — темных, бездонных, грозных, нежных, испуская свой последний вздох, погружаясь в ее тело, как в молочное облако.
Когда она задремала, он в полусне думал, что эта женщина — его, что он такую искал всю жизнь и уже никогда больше ее от себя не отпустит. И наплевать, что у нее там было с этими... Он не мог сейчас даже вспомнить имя той мертвой девушки... Что вообще женщины — это такая материя, такая загадка, что никогда не поймешь, какой стороной с ними все обернется. Какой стороной... луны... — Последнее, что он видел, перед тем как уснуть, — мерцающий лунный свет. Он проникал в палатку, освещая ее спокойное лицо, ее глаза, ее темные ресницы.
Когда Лизунов проснулся, через откинутый полог в палатку уже сочился сырой утренний туман. Лизунов был в палатке один. На спальном мешке были разбросаны его вещи. Он нашарил часы — вчера снял ночью. Они показывали только половину пятого утра. В палатке все еще витал тот знакомый аромат. Лизунов приподнялся. Он почти физически ощущал, как его переполняет счастье. Он не подозревал, что пройдет всего три часа, и от его счастья не останется и следа.
* * *
Никита вытолкнул Новосельского за дверь.
— Ну, все еще не понял, кто с тобой говорит?
— П-понял, уже понял, отпустите. — На улице Новосельский мигом прекратил сопротивление. — Послушайте, я не мог прийти. Не мог к вам явиться. Хотел позвонить и не успел. Но я не понимаю, почему меня опять вызвали. Вы же поймали убийцу, дело закончено. В городе ведь только об этом и говорят.
Никита... Притворная его злость разом улетучилась. Что-то в голосе Новосельского заставило его насторожиться и сразу переменить тон.
— Ну ладно. Ладно, я погорячился... А ты тоже хорош гусь. — Он хмыкнул. — Раз уголовный розыск тебя вызывает, значит, вопросы к тебе возникли.
— Какие вопросы? — Новосельский выжидательно уставился. — Вы же поймали убийцу!
— Мы поймали, — Никита самодовольно кивнул. — Но тел пока не нашли. Ни девушек, ни Славина.
— Мне очень жаль. Но я-то какое к этому имею отношение?
— Но ты же ходил с ними в Съяны!
— Я? Ах, ну да... Ну и что? Это же бог знает когда было!
— Слушай... как там тебя, Антон? Антон, неужели не понимаешь, нам сейчас любые показания могут помочь. — Колосов теперь говорил вроде даже смущенно, словно стыдясь своей прежней вспышки. — Подозреваемый-то нем как рыба, да еще и с мозгами у него швах. Нет мозгов-то, слышал уже, наверное. Сам ничего не расскажет. Ну, я, когда вызывал тебя, надеялся, что ты — друг Славина, знакомый девушек — можешь помочь нам, рассказать о них.
— Да я все уже рассказал, что знал! Меня сразу после того, как они пропали, допрашивали!
— А про Съяны ты тогда умолчал.
— Я просто не думал, что это важно.
— Важно, Антон, очень даже важно. — Колосов по-отечески оправил на Новосельском задравшийся свитер, даже пылинку стряхнул. — Ты на меня, парень, зла не держи. Погорячился я. Ну и расслабился немножко — пятница ж... А тут тебя за столиком увидел, ну и закипело все — такой-сякой, не явился, проигнорировал. Ну, хочешь, я извинение по полной форме принесу?
— Да ладно, чего там, — Новосельский пожал плечами. — И я тоже хорош. А про Съяны... Да меня тогда никто и не спрашивал толком про них!
Если бы при этой беседе присутствовала Катя, она бы напомнила Новосельскому, что это не совсем так, но Катя не присутствовала, а посему...
— Куда они, по-твоему, могли ходить в этом подземелье? — спросил Колосов. — Вы вот в Большой провал ходили с проводником. А что девушек там еще интересовало, не помнишь?
Новосельский молчал. Тогда Никите казалось: обдумывает вопрос, вспоминает.
— Вера от этих пещер тащилась просто. Она вообще все такое необычное, чудное любила, — сказал наконец Новосельский. — Это она нас завела с тем спуском. Узнала, что у Мэри парень какой-то там диггер, что ли... Он нас и повел в Большой провал, хотели там посидеть, так, небольшой пикничок... Вера, правда, не туда сначала рвалась, но этот тип наотрез отказался.
— А куда она рвалась? Новосельский насмешливо фыркнул:
— Конечно, в пещеру Луноликой. Есть там один грот легендарный. Камера Царицы называется. Но проводник нас туда не повел, а повел в Большой провал, там, сказал, лучше.
— Слыхал я про грот. — Никита вспомнил подземелье с камнями и крестами на стенах. — А что же Веру Островских там так привлекало? Часом, не встреча с привидением?
Новосельский снова усмехнулся:
— Ну, это у них с Машкой была вроде такая игра. Исполнение желаний. Она мне рассказывала: якобы, если там в пещере сказать вслух свое самое заветное желание и окропить своей кровью жертвенник, все непременно сбудется. Вера нам про Тунис рассказывала — отдыхала там с отцом. И там вроде есть такие пещеры, она их называла — заговоренные, зачарованные.
— А ее желание... заветные желания насчет чего были, часом, не в курсе? У тебя с ней, Антон, как вообще было — любовь или так, неформальное общение? Слухи ходят, что ты ее другом был?
— Да, мы дружили. А потом... — Новосельский запнулся. — А потом поссорились.
— Перед самыми майскими праздниками? — вкрадчиво спросил Колосов. — Из-за этого ты и уехал тридцатого числа?
— Да, я решил, что нам стоит побыть врозь. Я хотел... Но я же не знал, что все так получится! Что их убьют!
Колосов смотрел на собеседника. Снова в тоне Новосельского ему почудилось что-то... Что? Он решил выяснить.
— Значит, ты с самого начала подозревал, что это убийство, а не несчастный случай?
Новосельский словно спохватился, что сболтнул лишнее:
— Я? Что вы! Почему я должен был это подозревать? Я ничего не знал. Я думал... Но к чему эти вопросы, я не пойму никак. Вы же уже поймали убийцу, его же будут за это судить!
— Угу, будут, а потом в дурдом сплавят. — Никита пока решил не давить на него,
