тот воспринял услышанное, но лицо юноши оставалось непроницаемым. – Слухи бывают самые нелепые, почтеннейший лорд, что с них взять. Собака лает – ветер носит. Поговаривают еще, что они высматривают какого-то Приспешника Темного с желтыми глазами. Высокочтимому лорду никогда не доводилось слышать о людях с желтыми глазами? Ну вот, и я не слышал. Чешет народ языками, да и только.
Мэт поставил кружку на стол и наклонился поближе к купцу:
— Ну, а еще кого они ищут? Что говорят слухи? Ищут Возрожденного Дракона, желтоглазого человека, а еще кого?
На лице купца выступили бусинки пота.
— Больше никого, о достойнейший лорд. Во всяком случае, это все, что я слышал. Но это же только слухи. А слух, он что – колечко дыма, дунул, и его как не бывало. Может, достойный лорд окажет мне честь и примет в подарок бочонок с двуреченским табаком… Я был бы весьма… ну, в знак…
Мэт швырнул на стол золотую андорскую крону:
— Купи себе выпивки, а то небось в горле пересохло.
Поворачиваясь, он услышал бормотание за столом:
— Я уж думал, сейчас он мне глотку перережет. От этих молодых лордов, особливо ежели наберутся, только и жди беды. – Это говорил давешний купец.
— Чудной парень, – послышался женский голос. – И опасный. С такими, Пэтрам, шутки плохи.
— А мне сдается, – раздраженно промолвил другой мужчина, – что никакой он не лорд. – Скорее всего, сказал это кайриэнец.
Мэт усмехнулся. Лорд – да он не стал бы лордом ни за какие коврижки. Значит, Белоплащники появились в Двуречье. О Свет, помоги нам! С трудом протолкавшись к выходу, он выбрал из валявшейся у двери кучи пару деревянных колодок. Он не был уверен, что это его башмаки, да и какая разница – выглядят-то они все одинаково. И на сапоги налезли.
На улице уже накрапывал дождь и изрядно стемнело. Подняв воротник, Мэт, шлепая по лужам, затрусил по грязным переулкам портового предместья. Когда кончилась непролазная грязь и Мэт ступил на мощеную городскую улицу, он бросил ненужные больше колодки и припустил бегом. Защитники, охранявшие ближайший проход в Твердыню, знали его в лицо и пропустили, не задавая вопросов. Он бежал до самой комнаты Перрина и влетел в нее, распахнув дверь и почти не обратив внимания на расщепленное дерево. Седельные сумы Перрина лежали на постели, а сам он запихивал в них носки и рубахи. В комнате горела всего одна свеча, но он как будто не замечал темноты.
— Значит, ты уже все знаешь, – промолвил Мэт. Перрин, не отрываясь, продолжал укладывать сумы.
— Насчет дома? Да, знаю. Я ходил по тавернам, рассчитывая подцепить подходящий слушок, чтобы спровадить отсюда Фэйли. После того, что стряслось сегодня, я просто обязан ее… – У него вырвался горловой рык – такой, что у Мэта мурашки пробежали по коже – ну сущий волк. – Вот там и услышал. Может, хоть это ее выманит.
— Вот как, – удивился Мэт. – А ты этим слухах веришь?
Перрин поднял глаза – они вобрали в себя свет свечи и горели золотистым пламеНем. – Все это слишком похоже на правду. У меня почти не осталось сомнений.
Переминаясь с ноги на ногу, Мэт спросил:
— А Ранд знает?
Перрин лишь кивнул и снова занялся своими вьюками.
— Ну и что он говорит?
Некоторое время Перрин молчал, уставясь на свернутый кафтан, который держал в руках, потом ответил:
— Несет какую-то околесицу: "Он сказал, что сделает это. Сказал, что сможет. И почему я ему не поверил…" И все в таком роде. Ничего не понять. А потом ухватил меня за ворот и заявил, что, дескать, вынужден сделать то, чего они от него не ждут. Хотел, чтобы я его понял, но сдается мне, он и сам-то себя не понимает. И похоже, ему все равно, ухожу я или остаюсь. Нет, тут я, пожалуй, не то ляпнул. Он вроде бы почувствовал облегчение оттого, что я ухожу.
— Кровь и пепел! – вскричал Мэт. – Он не собирается ничего делать, а ведь с Калландором в руках он мог бы испепелить тысячи Белоплащников. Ты же видел, что он проделал с этими погаными троллоками! Ты и правда уходишь? Домой, в Двуречье? Один?
— Один, если только ты со мной не пойдешь. – Перрин затолкал наконец кафтан в седельную суму. – Что скажешь?
Мэт молча расхаживал по комнате. Лицо его попеременно оказывалось то на свету, то в тени. И мать, и отец, и сестры его остались в Эмондовом Лугу. Но у Белоплащников нет никаких причин трогать его родню. А если он вернется домой, ему больше оттуда не выбраться – было у него такое чувство. Матушка его женит, не успеет он и глазом моргнуть. А если не вернется, и Белоплащники не пощадят его родню… Все это слухи насчет Белоплащников – так тот купец говорил. Но с чего они пошли, эти слухи? Даже Коплины, известные врали и смутьяны, ничего не имели против его отца. Абелла Коутона все любили…
— Тебе уходить не обязательно, – негромко промолвил Перрин. – Во всех этих слухах нет ничего о тебе. Ищут меня и Ранда.
— Чтоб мне сгореть, я пой… – Слово застряло у него в горле. Легко думать о том, что уедешь, но как это сказать? – Послушай, Перрин, а тебе это дается легко? Я имею в виду, разве тебе ничего не стоит уехать? Ты не чувствуешь, как… что-то удерживает тебя? Как все время находятся причины, чтобы остаться здесь?
— Конечно, чувствую. Можно назвать сотни причин, Мэт, но в конечном счете все они сводятся к Ранду и к тому, что я та'верен. Ты-то никак не хочешь признать это, верно? Добрая сотня причин, чтобы остаться, и одна – чтобы уйти, но она перевешивает эту сотню. Белоплащники в Двуречье, они ищут меня, и пока не найдут, могут принести людям много горя. Я в силах этому помешать.
— Перрин, да с чего это ты так Белоплащникам понадобился, что они из-за тебя будут мстить ни в чем не повинным людям? Свет, да если они начнут расспрашивать о человеке с желтыми глазами, никто в Эмондовом Лугу и не сообразит, о ком речь. И как ты собираешься им помешать? Разве одна пара рук может что-то решить? Эти белоплащники, видать, белены объелись, коли считают, что чего-то добьются от двуреченского народа.
— Им известно мое имя, – тихо произнес Перрин и посмотрел на висевший на стене топор. Вокруг рукоятки топора и стенного крюка
