— Так сбавь мощность, идиот безмозглый!
— Я не рискну! Сброс убьет его!
— Он… должен… заговорить! — проскрежетал Косло. — Не выпускай его! Сломай его сопротивление! Иначе обещаю тебе долгую и жуткую смерть!
Оператор, дрожа, подкрутил ручки. Мэллори больше не бился в ремнях — он напряженно застыл в кресле, будто человек, полностью ушедший в свои мысли. В самом верху лба, там, где начинают расти волосы, сочился пот, тонкими струйками стекал по лицу.
Шестнадцать
— В пленном разуме движутся новые потоки, — встревожились Воспринимающие. — Ресурсы этого существа ошеломляют!
— СКОМПЕНСИРОВАТЬ! — приказал Эгон.
— Мои-наши энергетические ресурсы уже перенапряжены! — вставили Вычисляющие.
— ПЕРЕБРОСИТЬ ЭНЕРГИЮ ОТ ВСЕХ ПЕРИФЕРИЙНЫХ ФУНКЦИЙ! ДЛЯ МЕНЯ-НАС НАСТАЛ МОМЕНТ ЭКСТРЕМАЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ!
Разум Ри выполнил требование — мгновенно.
— Пленник удержан, — известили Вычисляющие. — Но я-мы указываем, что данная связь ныне стала каналом уязвимости при возможном нападении.
— РИСК ПРИНЯТЬ.
— Даже теперь данный разум старается высвободиться из-под моего-нашего контроля!
— УДЕРЖАТЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!
Разум Ри бился за восстановление контроля над мозгом Мэллори — беспощадно.
Семнадцать
На миг его не стало. В следующее мгновение он уже существовал.
— Мэллори, — подумал он. — Это символ, обозначающий меня-нас…
Чужая мысль исчезала. Он ухватился за нее, удержал этот символ. Мэллори. Он припомнил очертания своего тела, осязательное ощущение от черепа, заключавшего его мозг, ощущения света, звука, тепла, — но здесь-то не было ни звука, ни света. Только всеобъемлющая тьма, непроницаемая, вечная, неизменная…
Но где «здесь»!
Он вспомнил белую комнату, грубый голос Косло, стальное кресло…
И могучий рев несущихся на него вод…
И нацеленные на него когти гигантского кота…
И палящую, мучительную боль от пламени, облизывающего все его тело…
Но теперь не было ни боли, ни дискомфорта — вообще никаких ощущений. Значит, это — смерть? Он сразу же отверг эту мысль, сочтя ее нонсенсом.
Cogito ergo sum.[5] Я — заключен. Где?
Его чувства путались, восставали против пустоты, отсутствия ощущений. Он просочился наружу — и услышал звук: голоса, умоляющий и требовательный. Они окрепли, отдаваясь эхом в беспредельности.
«…Говори, черт тебя побери! Кто твои главные сообщники? Какой поддержки ожидаешь от армии? Кто из генералов на твоей стороне? Вооружение?.. Структура организации?.. Объекты первых ударов?..»
На фоне этих слов возник слепящий разряд, заполнил Вселенную, стал меркнуть. В течение этого мига Мэллори знал о ремнях, врезающихся в измученное тело, о боли от обруча, стискивающего ему голову, о страдании от судороги в мускулах…
…о невесомом скольжении в море мельканий и проблесков энергии. Голова кружилась все сильнее; он неистово отстаивал стабильность в море хаоса. В коловращении тьмы он нашарил строго ориентированную матрицу, неуловимую — и тем не менее служащую ориентирующей энергетической системой на фоне переменчивых потоков энергии. Он дотянулся до нее, ухватился…
Восемнадцать
— Задействовать все аварийные ресурсы! — такую команду прогнали Воспринимающие через все 6934 сегмента разума Ри и отпрянули, потрясенные. — Пленное сознание прицепилось к области контакта! Мы не можем освободиться!
Излучая импульсы чудовищного потрясения от неожиданной выходки узника, пришелец передохнул — недолго, наносекунду, необходимую для восстановления межсегментного баланса.
— Как ни беспрецедентно велика мощь врага, она все же недостаточна, чтобы повредить целостности поля моего-нашего бытия, — сдерживая волнение, заявили Анализирующие. — Но мне-нам следует немедленно отступить!
— Нет! Я-мы не располагаем достаточным количеством данных, чтобы оправдать сворачивание первого этапа, — отдал контрприказ Эгон. — Перед нами сознание, направляемое взаимоконфликтующими стимулами огромной мощности. Который первостепенен? Вот в чем ключ к его поражению.
Составной разум торопливо сканировал сознание Мэллори, выискивая символы, из которых можно было бы составить требуемую гештальтформу;[6] утекали драгоценные микросекунды.
— Готово, — объявили Интегрирующие. — Но надо указать, что нет сознания, способного долго оставаться неповрежденным в условиях прямого столкновения антагонистических императивов. Следует ли воздействовать данным раздражителем вплоть до точки невозврата?
— Отвечаю утвердительно. — Интонация Эгона была интонацией предельно решительной. — Испытание на разрушение.
Девятнадцать
— Иллюзии это, — сказал себе Мэллори. — Меня донимают иллюзиями.
…Он почувствовал приближение новой мощной волны, надвигающейся на него подобно тихоокеанскому валу. Угрюмо вцепился в свой неприметный ориентир — но обрушившийся удар ввинтил его во тьму.
Очень далеко Инквизитор в маске смотрел ему в лицо.
«Боль на вас не подействовала, — сказал приглушенный голос. — Угроза смерти не тронула. И все же есть один способ…»
Занавес раздвинулся — там стояла Моника, высокая, стройная, трепетно-живая, прекрасная, как лань. И рядом с нею — дитя.
«Нет», — сказал он и рванулся к ним, но узы удержали его. Он беспомощно наблюдал, как грубые руки завладели женщиной, небрежно и бесстыдно прошлись по ее телу. Другие руки стиснули дитя. Он увидел страх на маленьком личике, страх в глазах…
Страх, который ему уже приходилось видеть.
Да, конечно, он уже видел ее. Дитя было его дочерью, драгоценной частью его и этой стройной женщины…
Моники, поправил он себя.
…Видел эти глаза сквозь круговерть брызг, нависшую над водопадом…
Нет. То был сон. Сон, в котором он погибал. И был еще второй сон, с напавшим на него раненым львом…
«Вы останетесь невредимы! — Голос Инквизитора, казалось, доносится откуда-то издалека. — Но навечно унесете с собой воспоминание о том, как их расчленяли заживо…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
