На плечах у ведомого Матвея топорщились не обмятые еще парашютными лямками новые лейтенантские погоны. Борубай был торжественно подтянут, празднично настроен: человек, прошедший через огонь, вез новое свое отличие к месту его боевого крещения и хотел это совершить как можно лучше…
Низкое солнце меняло свою медную рубашку на ярко-желтую и пока не слепило глаза летчикам. Его лучи, освещая крыши хат и кроны деревьев, расчертили землю длинными синими тенями, оставляя в оврагах и балках еще голубой полумрак ушедшей ночи.
Линия фронта встретила пару «илов» и восьмерку «яков» из сопровождения заградительным огнем… Начался «рабочий день». Немцы не хотели пускать к себе посторонних наблюдателей и поэтому не жалели снарядов, а летчики не хотели с этим соглашаться.
Матвей летел вдоль линии фронта и не торопился идти в огонь. Ему было безразлично, где прорваться на чужую территорию, так как целью для него в этом полете была вся восточная часть фашистского клина, вбитого в оборону. Надо было осмотреть дороги, леса и занятую врагом территорию, чтобы как-то в общем плане представить намерения фашистского командования на ближайшие дни.
Вытягивая разрывы на себя, Осипов изучал огневые возможности врага и разгонял все большую скорость. И когда зенитчикам надоело ставить бесполезный забор из разрывов, «илы» круто развернулись на юг и, набирая высоту, проскочили через линию фронта. Немцы всполошились, но было уже поздно. Пристрелянные сектора остались позади.
Матвей осмотрелся: внизу, обезображенная черными полями пожарищ и оспинами воронок, земля недавних боев. Небо около самолетов неожиданно то в одном, то в другом месте покрывалось грязными клубками зенитных разрывов. Враги не могли поставить сплошные огневые завесы, поэтому вели огонь на поражение, стараясь теперь уже не преградить путь, а сбить прорвавшиеся самолеты. Маневрируя от разрывов, Осипов увидел выше себя еще десятку «лавочкиных». И даже в огне его сердце радостью отозвалось на заботу командира корпуса, который, посылая его на просмотр сотен километров дорог, нашел все же возможность уже за линией фронта усилить охрану. Жаль только, что эти истребители оказались из другого корпуса и радиостанции их были настроены на другую волну. Поговорить с ними Матвею не удалось.
«Илы», «яки» и «лавочкины», небо в хлопьях огня жили своей автономной жизнью. Просыпающаяся природа была еще в утренней дреме. Но воздух уже пришел в легкое движение и изогнул пыльные хвосты войсковых колонн. Войска врага торопились спрятаться в местах своего дневного назначения. Матвей по накату дорог, по хвостам не успевшей осесть пыли, по дымам из лесов, вспышкам, выстрелам солнечных зайчиков от стекол машин видел напряженную жизнь, дымящиеся полевые кухни, маскирующиеся войска.
И чтобы скрыть от него жизнь войскового тыла, воздух сейчас сотрясали стрельбой десятки пушек и разрывы снарядов, а пространство выше их полета заняли несколько пар «мессершмиттов». Зенитчики и истребители обязаны были сохранить тайну замысла своего командования. Зенитчики и Осипов с Борубаем были заняты каждый своим делом: первые стреляли, вторые маневрировали и смотрели. Фашистские истребители, находясь в меньшинстве, пока не решались начинать бой. Но так долго не могло продолжаться. К ним обязательно должно было прийти подкрепление, и тогда обстановка быстро усложнится.
Чем больше Осипов смотрел на землю, тем яснее ему виделась общая картина: немцы «перепутали» нахождение линии фронта. Вместо того чтобы продвигать резервы на север, их колонны настойчиво уходили на Белгород, на юг.
Сосредоточенность Матвея нарушило радио. Он узнал голос командира полка истребителей подполковника Меркулова:
— Семьсот тринадцатый, тебе не надоело еще лазить по кустам и искать сделанный для тебя снаряд?
— Надоело, Двести десятый. Только ведь надо. Потерпи. Еще посмотрим немного.
Чтобы не ошибиться и не выглядеть только разведчиком, он решил быть и охотником — бомбить и штурмовать обнаруживаемые им войска. Только пикируя на них до малой высоты, можно было еще раз убедиться, что ты не путаешь сторону движения. Его теперь уже не очень интересовали леса. Из лесов танки и автомобили могли идти в любую сторону. А вот двигающиеся — это уже плановость, выполнение какого-то замысла. Если не демонстрация, не ложное передвижение, то это отход. Каждое новое пикирование на очередную колонну все больше убеждало его: войска идут на юг, уходят из сделанного ими же самими мешка.
— Семьсот тринадцатый, я — Двести десятый, тебе пора уходить. «Лавочкиных» уже нет, остались драться… Давай влево, пошли на восток, а то подойдут новые фрицы и нас отсюда не отпустят…
— Пошли, мы уже все сделали. Разворот на солнце.
— Давай к земле. Я четверкой остаюсь наверху, а Гарик с тобой низом пойдет… «Маленькие», потянулись вверх. Смотреть за Гариком.
Осипов решил помочь командиру полка. Зная его горячий характер и «драчливость», хотел исподволь подсказать ему, чтобы тот не ввязывался в бой.
— Двести десятый, если «гансы» появятся, ты с ними не связывайся. Уходи. Дело-то сделано.
— Уйдем, если разрешат и если ума хватит!
Но следующее слово уже было другим. У Меркулова исчезли нотки иронической насмешливости и спокойной неторопливости.
— Шестерка «худых»[30] сверху. На нас падают. Разворот веером… Гарик, одну пару поставь выше себя. А мы этих придержим.
Матвей понял, что у него за хвостом началась новая схватка. Прибавил, сколько мог, скорости, прижал самолеты к земле. Торопясь домой, он прятал самолет в земной разнообразности красок, управляя машиной, смотрел кругом настороженно. Незаметно в голове зародилась раздвоенность мысли, а на сердце противоречивость чувств… Мозг подводил уже итоги полета и считал, что все удалось хорошо, а добытые сведения принесут большую пользу. Однако этот вывод столкнулся с неудовлетворенностью и, может быть, даже собственными осуждениями.
«А на каком основании ты успех приписываешь только себе? Ведь ты даже не знаешь ребят на „лавочкиных“, которые были вместе с тобой и молча взяли врага на себя. Они, наверное, еще дерутся. Все ли домой придут? Меркулов остался вчетвером против шести. Чем у него бой кончится?..» Сердце радовалось успеху и тревожилось за судьбу оставшихся боем прикрывать его жизнь.
Легко в книжке читать: «Каждый солдат должен знать свой маневр». Но когда твой маневр, твоя безопасность, а может быть, и жизнь закрывается грудью товарищей по оружию, то всегда хочется поменяться с ними и местами, и ролями. Эта неписаная солдатская этика, этика благородной души советского человека много раз выручала не только Матвея, но и других, идущих через войну солдат Красной Армии всех рангов и национальностей.
На войне в любом бою тяжело. Любой бой, даже самый победный, может стать для кого-то последним в его жизни. Особенно тяжел бой при вынужденной обороне. И обороняешься-то только потому, что враг в данный момент сильнее тебя. Не ты, а он диктует тебе свои условия. И, несмотря на это, красногвардейцы революции, красноармейцы и партизаны гражданской и этой — народной — всегда считали за честь быть в арьергарде, прикрыть отход своих товарищей на новый рубеж. Оставаясь в окопе, у переправы на верную смерть, они благодарили командиров за оказанное им доверие. И если случалось, что, выполнив задачу, кто-то все же оставался живым, то сам себя он никогда не считал героем. Товарищи в этом подвиге или самопожертвовании видели обычное и естественное выполнение службы и долга, а начальники не всегда с необходимой настойчивостью беспокоились о наградах.
…«Илы» вышли на свою территорию. Осипов еще раз осмотрелся кругом… Как будто бы все шло хорошо. Врагов в воздухе не видно.
— Гарик, мы дальше одни дойдем. Если есть горючее, иди к Двести десятому. Помоги там.
В ответ радостное:
— Спасибо, Семьсот тринадцатый! Мы назад!
«Яки» лихим боевым разворотом растаяли в синеве неба. Пошли обратно в огонь защищать не свои, а другие человеческие судьбы…
Истребители ушли. Место у командира справа освободилось, и Борубай занял его. Ведущему самолету стало безопасней. Между солнцем, возможным врагом, прячущимся в его лучах, и Осиповым теперь появилось препятствие из воли, разума и тела его подчиненного. Ведомого, товарища и друга, человека, считающего, что его предназначение состоит в том, чтобы принять удар на себя. Тень от низко идущей командирской машины стремительно неслась по земле. И Борубаю казалось, что это не тень от «ила», а тень беркута, летящего над степью вслед убегающей лисице.
«Раз нельзя передавать данные разведки по радио, надо обязательно дойти до дому, — думал Борубай. — Увиденное нами никак не должно пропасть. Сейчас командирская память — наша драгоценность».
