— Гурович, — подтвердила женщина.
Друзья переглянулись.
— Попросите его, пожалуйста, подойти к нам.
Несколько минут спустя Юрка уже сидел рядом с ними, по очереди тиская и хлопая друзей своими тяжелыми ручищами, пил минеральную воду и торопливо рассказывал о себе.
Вася искоса смотрел на этого пожилого мужчину с покрасневшими белками глаз и желтоватым нездоровым цветом лица, всего какого-то мороченного и взвинченного, и думал, что неужели и он со стороны выглядит так же, хотя и считает себя молодым.
После войны Юрка долго не женился, колесил с вновь созданным оркестром Ряховского по стране. По вечерам солировал на трубе, подыгрывал на мелких ударных — марокасах, тамбурине, бонгах, а днем валялся на пляже или на кровати с книжкой, пристрастился к преферансу, выпивке.
— Помните, ребята, какая житуха была в первые послевоенные годы? Голод, нужда. А тут сыт, пьян, никаких забот. Чтоб такую жизнь бросить, характер нужен, большая цель. А у меня ни того, ни другого не оказалось. — Он замолчал, закурил, глубоко затянулся, продолжал: — В музыке, чтобы пробиться, образование требуется, талант. Старый кореш Ряховский умер. Вот постепенно и докатился. Жить-то, мальчики, надо?
— Ты же мог, как и мы, вернуться в Академию, врачом стать, — сказал Миша.
— Кто знает, что лучше? Всю жизнь по вызовам бегать, гроши получать? Тоже удовольствие небогатое. Не всем же быть такими, как Вася. — Гурович вздохнул, разлил коньяк в рюмки. — Кох, между прочим, мечтал стать искателем приключений, а стал ученым. Жизнь устроена так подло, что мечтаешь об одном, а к сорока оказывается, что получилось совсем другое… Кстати, я живу неплохо и имею не меньше тебя.
— Наверняка, — согласился Миша. — Думаю, что больше.
Пока Вася и Миша с аппетитом уничтожали традиционный бифштекс, Юрка рассказывал о дочерях. Их у него две. Старшая — билетный кассир, а младшая только поступила в педагогический.
— Недавно младшую посылают в колхоз. Перед отъездом вдруг говорит матери: «Там все живут вместе — и парни, и девушки. Так я за себя не ручаюсь». Представляете? Жена, конечно, за сердце: «Что значит не ручаешься?» — «Все, мам, может быть». — «Ты что, дочка, с ума сошла?» — «А что особенного? В крайнем случае можно сделать аборт». Тут вмешалась «мудрая» старшая дочь: «Я тебя понимаю, — говорит. — Но зачем маму впутывать? Решай свои проблемы сама». — Он захохотал. — Не дочка, а цирк. Ни вздохнуть, ни охнуть. Скорее бы замуж повыходили, — он опять засмеялся. — А в общем, девки как девки, хотя и с придурью.
Он рассказал, что его экзальтированная жена, преподавательница литературы, назвала дочерей Клеопатра и Федра, что в украинской школе, где они учились, их дразнили Макитра и Гидра, и дочери долго не могли простить матери своих имен.
— А я, когда был на Севере на практике, слышал такую историю, — вспомнил Вася. — Подорвался в Баренцевом море на мине транспорт «Поти». Из воды вытащили беременную поморку. Вскоре от переживаний она родила мальчика. Старпом спрашивает ее, как назвать сына, ведь полагается делать запись в вахтенном журнале. Поморка говорит: «У нас, поморов, дают имя по названию спасшего корабля. Как ваш корабль называется?» Корабль назывался «Жгучий». «Ой, плохо», — говорит она. Тогда вспомнили, что у англичан, «Жгучий» именовался «Ричмонд». Так и назвали пацана — Ричмонд Тимофеевич.
Миша посмотрел на часы. Они провели в ресторане полтора часа.
— Не пора ли нам, Вася? — осторожно спросил он, подумав, что Тося давно могла очнуться после наркоза и сейчас нуждается в его присутствии.
— Не спеши, — сказал Василий Прокофьевич, чувствуя, как после двух рюмок коньяка и сытного ужина по телу разливаются приятное тепло и покой. — Там остались дежурный хирург и дежурный реаниматор. Мой Котяну тоже в клинике. Народу более, чем достаточно. Было бы нужно — давно позвонили б, вызвали.
— Посидите, ребятки, еще хоть часок, — взмолился Гурович. — Вы даже не представляете, какой для меня сегодня праздник. Давно такого не было.
Он ненадолго отлучился, пошептался с парнями из оркестра, потом вовсе исчез из виду и вернулся с какой-то особенной бутылкой.
— Бургундское, — сказал он с гордостью. — Специально для французов привезли. Директор лично распорядился.
— Настоящее бургундское? — удивился Миша, рассматривая бутылку и вспоминая, что это вино любили прославленные мушкетеры Дюма.
Теперь и оркестр заиграл потише. Юрка любовно похлопал Мишу и Васю по плечам, неожиданно сказал:
— А про Акопяна, интересно, никто ничего не слыхал? Жив или погиб на войне? Любопытный был человечек. Это он при мне, когда в парикмахерскую вошел Дмитриев, встал, щеку вытер салфеткой и уступил место.
— Жив, — сказал Вася. — Я тоже о нем ничего не знал. А года два назад секретарша докладывает: вас хочет деть товарищ Акопян. Сразу почему-то подумал, что это он. Входит в кабинет — маленького роста, смуглый, седой. Помните, он всегда осиной талией щеголял? А сейчас потолстел, с животиком. Щелкнул каблуками по старой привычке, говорит: «Здравия желаю, товарищ профессор. Майор в отставке Акопян Федор Ашотович, если помните, командир первой курсантской роты». Обнялись, поздоровались. Живет у себя на родине, в Армении, в Дилижане. Работает в «Сельхозтехнике». Депутат горсовета, уважаемый человек. Имеет троих детей и семерых внуков.
— А к тебе зачем приехал? — спросил Юрка.
— Зачем ко мне приезжают? Внучку показать с врожденным пороком сердца.
— Посмотрел?
— Конечно. В институт положил. Он, оказывается, всю войну до последнего дня на фронте провел, дослужился до начальника штаба полка, получил два ордена, был ранен… Я смотрел на него и думал: «Достойный человек — и воевал, видимо, неплохо и сейчас работает хорошо. И все же, признаюсь, не мог избавиться от чувства брезгливости. Вспомнил, как он струсил, как предал Алешу Сикорского, приписав себе одному заслуги по взятию деревни. Хотя умом и понимал, что человек не монумент, что он меняется в процессе жизни и передо мной совсем другой Акопян».
— Но ведь Орловский, не разорви его тогда снаряд, хотел расстрелять его, — проговорил Миша, вспоминая историю с внезапным падением и взлетом Акопяна. — Верно ли было за минутную слабость лишать человека жизни? Не слишком ли это большая цена?
— Брось, Мишка, — негромко сказал Вася и его лицо из расслабленного сделалось жестким, суровым. — Ты, может, забыл, что шла война? В одном сражении гибли тысячи людей. Тогда иначе было нельзя. Сейчас другое дело. Существует, наверное, две правды — правда войны и правда мира…
Да, конечно, все меняется в процессе жизни. И сами люди, и их оценки прошедших событий. Миша вспомнил, как он когда-то гордился своим отказом перейти в полк охраны штаба фронта, как считал себя едва ли не героем. Сейчас он бы не стал так гордиться. Что особенного он совершил? Обычный поступок порядочного человека.
— Знаете, ребята, я до сих пор вспоминаю Академию. Все, что связано с нею, так прочно впечаталось в память, что захочешь — не выковыряешь, — неожиданно признался Юрка, поворачиваясь поочередно то к Мише, то к Васе и растерянно улыбаясь. — Вроде и не встречаюсь ни с кем, и жизнь у меня совсем другая, а все равно нет-нет да и вспомнится бессонной ночью какая-нибудь старая, казалось бы давно забытая история, а то дудишь на трубе, смотришь на жующих и танцующих, а мысли далеко, в какой-нибудь Денисовке или Лисьем Носу. — Он умолк, отхлебнул из бокала минеральной воды.
— А почему бургундское не пьешь? — спросил Миша. — Изумительное вино. Если б не ты, я его, наверное, и не попробовал бы никогда.
— Пью только воду и соки, — сказал Юрка. — Иначе нельзя. Сопьешься. Служба такая. — Несколько минут он сидел в задумчивости и курил, а потом сказал: — Раньше казалось, что все, кто прошел войну, должны до седых волос радоваться каждому новому тихому дню, травинке, цветку, солнцу. А ведь забываешь об этом.
— Нет ни одной свободной минуты, — обронил Вася. — Все расписано, как хоккейный чемпионат. Какая уж тут травинка.
— Я вспомнил одну старую африканскую сказку, — улыбнулся Миша. — «Какой смысл тебе работать, если у тебя есть деньги? — спросил старый Мэкомбе. — Ты же можешь купить себе все необходимое». — «А если деньги кончатся?» — «Тогда и начнешь работать». Все засмеялись.
— «Работа избавляет нас от трех зол — скуки, порока и нужды», — процитировал Вася. — Хорошо сказано.
