ночи кинжал, змеится по воде серебряный блеск. Христо чуть его из рук не выпустил.
— Айя, метера! — говорят дангалаки. — На сейчас тебе деньги. — И стали разматывать пояса.
«Святое мое дело! — думает Христо. — Некого мне бояться, некого мне бояться». И пошел к красному маяку.
XVIII
Фира сидит на фелюге, торгует камсой, глупая баба.
— Не дорожись, — говорит Христо. — Дорвалась, дура, до рыбы!
Хорош ветерок, дует прямо в море. И вот уже вечер ползет на землю.
Можно ли греку — а, диаволос! — терпеть бабьи штуки?
«Слетаю еще, еще слетаю, — думает Христо. — Весь Трапезунд, всю Турцию привезу домой; со всех мечетей ковры сорву; набью денег полный дом и все куплю! Весь Крым, с Балаклавой и с Севастополем!»
— Скорей ты, баба, давай остатки даром!
И вот белая борода на пристани. Стоит старик и красными глазками хлопает. Стоит старый дьявол, что-то шепчет здоровому хохлу на ухо. Что-то вертит в костлявых пальцах. И показалось Христо, что щурится еврей на камсу, на фелюгу одним глазом.
«Не даст он мне жизни! — думает Христо. — Стал мне старый черт на дороге».
Что, грек не знает, как тарарам сделать?
— Что?! — орет Христо. — Что ты говоришь?
А еврей не смотрит — шепчет хохлу в ухо.
— Что тебе, собачья душа, надо? — И зашагал Христо по доске на берег.
«Пхну в воду старого черта, — думает Христо, — за него ответа не будет. Его ветром валит». И тискается Христо к еврею.
А старик держит в руке перстень, тычет на него хохлу пальцем. Горит, как кровь, на перстне красный камень.
— Ты что? — наступает на старика Христо: узнал Христо турецкий перстень.
— Колечко человек торгует, — шепчет еврей, пятится.
Толкнул его Христо: как бумажный, опрокинулся старик, а кольцо упало в море. Бросились люди подымать старика.
— Что ты, сдурел? — кричат греку.
А Христо на фелюгу, тискается меж людей.
«Зачем не зарыл могилы? Бросил там руку! На мертвой руке это кольцо блестело!»
— А, проклятое племя! Семя Иудино! — бормочет Христо.
— Да, — говорит сосед, — этот глянет — молоко киснет.
Рассердился Христо, выкинул камсу в море.
— Фира, иди домой! — кричит. — Нечего тут бабам делать! Живо!
Фиру в спину толкнул. Завизжал Филос: ногой его в зад стал колотить Христо. Обрезал канат, обрезал якорь — и в море.
Один Христо в море, не взял и собаки, думает: зачем старик бросил в море перстень! Кто его там подымет?
«Э! Когда высохнет море, пускай берут свой перстень каменные турки! Ничего не сделал ни кинжал, ни перстень — один Христо да лопата. Трелля! Святое мое дело».
XIX
Набрал Христо двенадцать бочек платков, ковров и целый бочонок масла розового.
«Отдам масло в собор, — думает Христо, — и буду святой человек».
Вот уж третья ночь. Низкое небо стояло, и стал ветер. Повисли паруса. Одно море кругом, и один Христо среди моря. И вот пошла зыбь с востока — видно, там работает ветер. Слепые зыбины ходят, чуть по гребешкам всплескивают. И показалось греку, что ищет слепая зыбь фелюгу, щупает гребешками. Тронет фелюгу, обшарит, как слепой, и покатит дальше. Сидит Христо, руль держит, сжался, съежился, а фелюга болтает обвисшими парусами и нет ходу.
Огляделся Христо — никого не видать, только черно стало с востока. Идет ветер — левант. Двинул ветер в паруса, и понеслась фелюга, как с испугу. Оскалилась зыбь, пошла белыми гребнями. Бьет в фелюгу, бросается в паруса.
«Нашла меня, нашла! — думает Христо. — Выноси, фелюга!»
А еще полморя впереди.
Темно стало, и рванул шторм от леванта. Сидит Христо, вцепился в руль и уж не уворачивается от зыби — неси, неси, фелюга! Увидать бы наутро свой берег. Воет ветер в снастях. Остановится черная зыбь над Христо, постоит и разорвется белым гребнем, рухнет на палубу. Мокрый Христо сидит и уж не оглядывается на зыбь. Вдруг слышит сквозь вой, сквозь рев — шум идет от леванта: будто небо оборвалось и метет подолом по морю.
Повернулся грек, глянул тайком из-под козырька, и показалось, будто облако несется на него сбоку, с леванта. Не мог глаз оторвать, держался за руль и не знал, куда свернуть. Ближе серое облако. Паруса! Обмер Христо — узнал паруса.
— Элчан-Кайя!
Элчан-Кайя идет на каменных парусах, уходят мачты в черное небо, и белой пеной режет надвое море.
Вьется фелюга меж зыбей, но уж полнеба закрыл Эльчан-Кайя, прямо на Христо идет.
Крикнуть не мог Христо и шепчет без звука:
— Аман! Аман!
И прошел каменный корабль по фелюге, а сам растаял в шторме, в черном небе.
1926
Удав
I
АЧАЛОСЬ с того, что играл я в клубе. И все как-то выходило, что проигрывал. Все свое жалованье проигрывал. Отдам жене, а потом по трешке выпрашиваю. Жена служила в тресте. На машинке печатала. Я жене наврал, сказал, что шубу купил, а я ее в рассрочку взял, а деньги проиграл.
И вот я раз прямо со службы пошел в клуб. Играю — и везет, везет. Вот, думаю, когда на меня это счастье наехало, не упускай, гни вовсю! Только успеваю бумажки по карманам распихивать: так уж комком и сую. Вот когда королем домой вернусь! Жена мучается, дома до света на машинке печатает, вот вздохнет, голубушка! Уж и не знаю, что ей сделаю. Сережке, сынишке, велосипед, дураку, куплю. Настоящий! Вот будет радоваться! Наташеньке, дочке, — шапочку она все хотела, вязаную, зелененькую… Да что шапочку! Да и придумать не знаю что: она диктует матери до хрипоты, бедная, чтобы машинку эту проклятую перекричать.
Ну, думаю, поставлю еще пятьдесят рублей, и баста. Хлоп! — побили мою карту. Вот черт! Я, чтоб вернуть, вывалил сотню — натаскал из карманов мятых червонцев. Опять бита! Мне бы бросить, не злиться, а я все жду, что снова мое счастье найдет меня. И пошло, и пошло.
Я весь в поту, и уж последние бумажки таскал из карманов, трешки какие-то. И тут холод меня прямо прошиб: что вот только что все они, милые мои, счастливые могли б быть, уж были, можно сказать, и вдруг… И вот уж нет ничего. Я царапал со злостью пустой карман, скреб ногтями.
Тут я вспомнил, что у
