на которой рядом с кучей оружия раскладывал письма почтальон. Врача в комнате не было, а из комнаты Илария слышались недовольные возгласы — правитель пытался выпроводить приспешника как можно скорее и как можно дальше, но тот всячески пытался выразить свою готовность служить. В их небольшом отряде этого странного человека называли фанатиком (про себя, конечно, задавались вопросом, где их предводитель сумел найти такого умного шута). Судя по всему — на развалинах тюрьмы или лечебницы. Тогда человек показался Иларию смешным и только спустя недели мужчина пожалел о своём решении. К сожалению, так бывает очень часто — самые невыносимые люди сперва кажутся смешными и даже приятными, вызывают радость и жалость, а потом спустя некоторое время от симпатии остаётся неприятный осадок и раздражение.
Под звуки очередной ссоры почтальон говорил: «Вот это пришло из самой столицы. Где оно только ни побывало, я сам его из Имфи привёз», — с этими словами он вертел в руках тонкий, потемневший от долгого странствия конверт. Фильбер протянул руку, впиваясь взглядом в бумагу, но вдруг конверт выскочил из его пальцев и исчез. Гаспар завёл руку за спину и, благодарно кланяясь, начал отступать.
— Спасибо, спасибо, господа. Наверное, что-то важное, — он бегло взглянул на конверт и снова убрал его за спину. — Да, так и есть. Простите за вмешательство, но, я думаю, это нам. Илария пока нельзя беспокоить какими бы то ни было делами, пусть даже государственной важности, а до тех пор письмо будет у нас. Виктор с ним разберётся.
Он осторожно отходил назад, оглядываясь и пригибая голову, чтобы не задеть потолочные балки, а все трое: Фильбер, его жена и почтальон удивлённо смотрели, не понимая, откуда у такой громадины взялась такая проворность. Они думали рассказать о происшествии Иларию, но сперва правитель был слишком занят спором со слугой, а потом супруги просто решили, что проблема не стоит такого внимания.
Когда Виктор вернулся в лагерь, его кружку из шести человек уже было известно содержание письма. Мужчины стояли, кто в нерешительности, а кто — готовый действовать; все ждали Виктора. Под их пытливыми взглядами любой сверстник юноши, пожалуй, почувствовал бы себя неуютно, но Виктору это было привычно. Первое время было сложно, когда юность считалась синонимом слабости, но потом он подсказал правителю пару верных решений: сначала во время одного из первых мятежей, когда ещё был опьянён сиянием Илария —освободителя, а потом — на первых советах, когда понял, что несмотря на свою харизму, Освободитель оказался далёк от политики. За глаза консулат называл юношу совестью Илария и часто передавал Виктору сообщения за его спиной.
— Чёрт возьми! — прошипел он сквозь плотно стиснутые зубы, когда дошёл до той части письма, в которой авторы любезно прощаются, точно всё написанное выше — не их рук дело. — Как это понимать? — он гневно взглянул на окружавших его людей. — Нельзя было послать это раньше?
— Мы получили его только сегодня, — отрезвляюще спокойным голосом произнёс Гаспар.
— Кажется, мы совершили ошибку, — нервно хихикнул рослый рыжеватый детина, по которому не понять было — это слишком рослый ребёнок или не успевший вырасти взрослый выглядывает из поросли медных волос, не знавших гребня.
— Нет, — покачал головой Виктор, потирая переносицу. — Но чёрт возьми, ещё вчера мы могли это сделать.
— Успеется, — рассудительно сказал Гаспар. — Консулат же не сказал напрямую, что мы должны убить Илария. Они лишь сказали, что «вследствие его некомпетентности… будет отстранён от политики и государственных дел»… — читал он, ведя пальцем по аккуратным линиям слов.
— И что мы теперь не должны спасать его жизнь всеми силами, защищать от публичного позора и выполнять каждую прихоть, да, конечно, — махнул рукой юноша. — Читай между строк: «Если Его Светлость вдруг случайно провалится в овраг или будет при смерти — на всякий случай не спасайте». Это крайне выгодно, не находишь? Так получается, что никто не убийца и никто не виноват.
— Лошади ломают ноги, а врачи могут ошибаться, — донеслось со стороны костра. Виктор остановился и, обведя всех пытливым взглядом, снова уставился на Гаспара, как будто это он сказал. Мужчина уже привык к такой манере речи Виктора, он знал, что тот предпочитает говорить с тем собеседником, который его поймёт, и чувствовал от этого некоторую гордость.
— Не забывай, что он любимец народа. И у него всё ещё есть обожатели, а нас всего семеро. Одно неверное действие, и в лучшем случае мы убиты.
— А зачем это делать нам? — снова донеслось из толпы. Юноша обернулся, ища глазами того, кто произнёс эти слова, но вдруг взгляд его сам собой вернулся в сторону дома, где жила Аннабелль.
«Она помогает нам, а мы помогаем ей уехать», — подумал он и губы его дрогнули в довольной улыбке.
***
Селене стало ощутимо лучше, но ещё пару дней, чтобы не вызывать подозрений, Анна предложила женщине остаться в постели или хотя бы не покидать пределов дома. Женщина была настолько рада своему выздоровлению, что соглашалась на всё. Девушка была рада не меньше неё. Вполне обоснованно появилось желание отпраздновать, но сделать это незаметно было невозможно, а тихо — не получилось бы. Тем более, в Шамони не было ни хорошего вина, ни какого-нибудь сыра, кроме пресного домашнего, который имелся в доме у Селены. Можно было, конечно, спросить у соседей, но тогда был риск собрать под своими окнами всех любопытных кумушек. Поэтому праздновать решили скромно: с хлебом, чаем и цветами.
Девушка поручила детям привести дом в порядок, а сама вышла в сад. Солнце всё быстрее катилось к горизонту, совершенно незаметно пробежал день и первые оранжевые лучи стали падать на пыльную дорогу, над которой туманом висели сероватые клубы мелкого песка. Небо начинало приобретать красноватый оттенок, с каждой секундой наливаясь всё более насыщенным цветом. Анна аккуратно сорвала
