Царев. Вроде бы…
Кубист. Вот, вот. Совершенно верно. Вы заметили, какой черный? Жженая кость. И курчавые волосы. Ну? Не-е-е…
Царев (нерешительно). Негр?
Кубист. Совершенно! Негр. А у того замечаете в руках что? Молоток и кувалда.
Царев. Молоток?.. Гм… Он у вас кто — кузнец?
Кубист. Верно! Кузнец. Понимаете: мы кузнецы, и дух наш молод!
Царев. Ну так что ж. Это все политически вполне правильно.
Кубист (с жаром). Спасибо! (Жмет Цареву руку.) Вопросов больше не имею. (Испепеляюще смотрит на реалиста.) Ну, теперь вы убедились, что кубизм — это единственно мыслимое революционное искусство? Вот и товарищ матрос может подтвердить.
Царев. Кубизм у тебя правильный.
Реалист бросается к Цареву.
Реалист. Идите сюда.
Реалист тащит Царева за рукав к своему плакату, изображающему в реалистическом духе летящего вверх тормашками Врангеля.
Что скажете?
Царев (смотрит на плакат и смеется). Ловко ты его обрисовал, гада! Правильный кубизм.
Реалист. Это не кубизм. Это — чистейший реализм!
Царев. Ага. Правильный реализм. Только тут еще надо какой-нибудь стих написать. Коля, где ты? Иди сюда. Видишь картину? Можешь сюда составить стих?
Тарасов подходит.
Реалист. Только что-нибудь, если можно, классическое.
Тарасов. Классическое? Хорошо, можно классическое. (Лениво зевая.)
По небу полуночи Врангель летел,И старую песню он пел.Товарищ, барона бери на прицел,Чтоб ахнуть барон не успел.
Царев (в восторге). А, чтоб тебя! Ну, Коля, ты золотой человек! (Жмет Тарасову руку.) Оля, ты все время плакала, что у тебя не хватает для агитации хорошо грамотных людей. Тарасов, иди сюда, познакомься с товарищем. Олей.
Оля. Мы знакомы.
Царев. Знаешь, что это за человек? Он тебе какой хочешь политический лозунг может застругать в рифму. Я его специально для тебя нашел и мобилизовал в первомайскую комиссию.
Тарасов. Как это — «мобилизовал»?
Царев. Обыкновенно как. Ну и с тем, товарищи, до свидания. У меня еще делов выше головы. Мне еще надо сейфы экспроприировать.
Царев быстро пожимает всем руки.
(Тарасову.) Ты ее слушайся. (Уходит.)
Тарасов. Это что же — выходит, что я мобилизован?
Оля. Всего на три-четыре дня, не больше. Ничего?
Тарасов. Переживу. А что я должен делать?
Оля. Это мы сейчас поговорим. Пойдем. Здесь невозможный галдеж.
Тарасов. Пойдем.
Тарасов и Оля идут по зале. По сравнению с двухэтажными фигурами плакатов они кажутся трогательно маленькими. Художник-реалист белой краской выводит на своем плакате:
По небу полуночи Врангель летелИ старую песню он пел…
А я уже думал, что потерял вас навсегда.
Оля. А я вдруг нашлась. Вот видите, как хорошо.
Тарасов. Теперь вы уже не фурия революции, и не мадонна Мурильо, и не фея Берилюна.
Оля. А кто же я?
Тарасов. Вы просто Оля. Даже, если хотите, Олечка. Пожалуйте ручку. Я ее нежно поцелую в ладошку.
Оля. Товарищ Тарасов. (Краснеет, сердится. Строго.) Я вас призываю…
Тарасов (в другом смысле, нежно). Я вас тоже призываю.
Оля. Ох, какой же вы пустой человек!
Одна из комнат губкома. На стенах — печатные плакаты, портреты Ленина. За столом банкира сидит Тарасов и пишет. Чуб на лоб. Вокруг масса исписанной бумаги. Четвертка табаку. Тарасов зажигает цигарку большой медной зажигалкой. Курит. Пишет. Ночь.
Туча сонного табачного дыма. В углу на громадном ундервуде спит обессиленная работой машинистка. Тарасов кончает писать, подходит к машинистке.
Тарасов. Мадам, проснитесь. (Машинистка продолжает спать. Тарасов кричит ей в ухо.)
Я пришел к тебе с приветом,Рассказать, что солнце встало!
Машинистка просыпается. Это немолодая женщина с отекшим лицом. Она быстро поправляет волосы, сердито смотрит на Тарасова и кладет руки на клавиши.
Машинистка. Ну?
Тарасов (диктует с выражением).
Знамена цветут, проплывая,Горит боевая звезда.Да здравствует Первое мая —Сияющий праздник труда!
Машинистка быстро щелкает, после каждой строки шумно переводя регистр, и звоночек машинки как бы ставит ударение на каждой рифме.
Входит Оля с ворохом только что напечатанных лозунгов. Она шатается от усталости, но пытается держаться бодро.
Оля. Готово?
Тарасов. Диктую.
Оля. А ну, дай посмотреть. (Заглядывает через плечо машинистки, читает про себя.) Хорошо. Диктуй дальше.
Тарасов (машинистке, которая уже опять заснула). Мадам, встрепенитесь.
Машинистка вздрагивает, просыпается, сердито поправляет волосы.
Машинистка. Ну?
Тарасов.
Пусть враг не сдается упорный,Но множатся наши полки.Вздувайте, товарищи, горны,В огне закаляйте клинки.
Машинистка стучит, Оля слушает.
Оля. Хорошо.
Тарасов.
Знамена цветут, проплывая,Горит боевая звезда.
Оля. Подожди. (Собирает морщины на лбу, думает.) А ну покажи, как у тебя дальше.
Тарасов показывает. Оля смотрит в рукопись.
Опять «сияющий праздник труда»?
Тарасов. А что?
Оля. Пролетариат еще не победил. Это надо выделить.
Тарасов. Я ж пишу — «боевая звезда».
Оля. Еще определеннее.
Тарасов. Ну, так пиши сама, а у меня голова больше не работает. Я сутки не спал.
Оля. Я тоже сутки не спала. Думай!
Тарасов. Я думаю. (Бормочет про себя.) Совершенно котелок не варит.
Оля. Колечка, последнее напряжение.
Тарасов. Смотри, я и так за сегодняшний день написал полное собрание сочинений. (Показывает на столе бумаги.)
Оля. Понимаю. Но надо.
Тарасов садится за стол и засыпает.
Проснись, Тарасов.
Тарасов. А?
Оля. Ну!
Тарасов. Погоди, сейчас. (Вскакивает, думает.) Есть. (Идет и будит машинистку.)
Машинистка вздрагивает, сердито поправляет волосы, кладет руки на клавиши.
Машинистка. Ну?
Тарасов.
Да здравствует Первое мая,Наш праздник борьбы и труда!
«Борьбы и труда» — это тебя устраивает?
Оля. Хорошо. Теперь хорошо.
Машинистка. Все?
Тарасов. Все.
Машинистка идет к дивану, ложится и засыпает. Оля вынимает лист из машинки, идет к двери.
Оля (кричит). Вайнштейн!
Входит заспанный комсомолец Вайнштейн. Он в самодельных шлепанцах, с наганом, в косоворотке, с расстегнутым воротом. Оля дает ему лист.
Оля. В типографию! Немедленно!
Вайнштейн берет лист, чешет голову и, шлепая самодельными туфлями, уходит. Роскошные банковские часы шумят и бьют три раза.
Кушать хочешь? (Берет с подоконника кусок хлеба и солдатский бачок с похлебкой.)
Тарасов. Спать хочу.
Оля. Ну, так спи.
Тарасов. А ты?
Оля. И я.
Тарасов сгребает все свои рукописи, делает из них подушку. И ложится на письменный стол. Оля занавешивает бумажкой лампочку и ложится на этот же стол головой в другую сторону. Пауза.
Тарасов?
Тарасов. А?
Оля. Тебе не холодно?
Тарасов. Немножко. А что?
Оля. Подожди. (Идет в угол, берет кучу лозунгов на кумачовых полотнищах и укрывает Тарасова.)
Тарасов. Спасибо, Олечка. А тебе не холодно?
Оля (укладываясь и укрывая ноги своей кожаной курткой). У меня кожаное.
Оля вертится. Ей мешает револьвер. Она его снимает и кладет под голову.
Тарасов. Как ты думаешь, завтра будет хорошая погода?
