Читаем без скачивания Чужой среди своих. Чужой среди своих - Al1618

— Ну так, жить захочешь…

— Это да, стремящийся выжить человек — страшнее любого зверя. Сказал бы мне кто раньше, что человека можно пробить насквозь обычным костылем… — и нервно вздрогнув, пытаясь отогнать не слишком приятные воспоминания, он снова потянулся за бутылкой.

— Вот и вспомни, что видел, когда захочется сказать, что подвешивать под крылья баки с изопропиловым спиртом — это чудовищно и бесчеловечно.

Не зря ли я так с ним? Вон человек разом протрезвел, а уж от ужаса, отразившегося в глазах, у самого мурашки по коже, но деваться некуда и через пару секунд переглядок главврач берет себя в руки и утвердительно кивает.

Вот за что люблю врачей, так это профессионализм! У меня б в такой ситуации горлышко бы по краю стучало и руки со стаканом тряслись. А тут и налито с прецизионной точностью, и до рта донес, не расплескав, а уж хлебнуть полстакана чистого спирта залпом — тут с медиками только адмиралы потягаться могут. Это оказалось последней каплей, и мой собеседник уронил голову на стол, отрубившись теперь надолго. Нормальный такой ход для решения этических коллизий, опробованный не одной сотней поколений.

Правда налил он только себе, но мы не обидчивые, а об том, кто кому потом руки не подаст — потом и думать будем. Если это «потом» когда-нибудь настанет.

На проходе, совершенно бесшумно, нарисовалась парочка дюжих санитаров — они тут что — специально ждали, пока начальство угомонится, или у них чутье такое? Споро накинув лямки мягких носилок, при этом совершенно не потревожив спящего, они легко подняли расслабившееся тело и бережно понесли к выходу. Ну и здоровые бугаи, совсем немаленький доктор у них никаких видимых усилий не вызывал, кондиции для морской пехоты… или санитаров в психушке.

Не исключено, что так оно и есть.

— Привет!

Все мысли разом вылетели из головы, и тело само ухватило бутылку — мне до координации хирурга далеко, и стол я точно переверну. Но порыв рвануться и обнять прошел почти мгновенно, так и замер в неловкой позиции, едва пристав. Второй раз за сегодняшнюю ночь я не узнал знакомого человека, и причиной тому была явно не скудность освещения.

И ведь толком сказать не могу, с чего вдруг знакомая и родная вдруг показалась совсем чужой, ведь и голос, и фигура, и лицо — все было знакомо и ничуть не изменилось! Леночка, видимо тоже поняв мою неуверенность, только грустно улыбнулась и сделала шаг вперед.

И только глядя как она легко идет к столу, я понял что изменилось. Прошедшее с нашего расставания время и произошедшие события не оставили следов на теле, но сильно изменили душу. Это совершенно четко читалось в пластике движений, во взгляде.

Прежняя Леночка смотрела на мир удивленно распахнутыми глазами и была совершенно беспомощна перед ним, ее постоянная неуверенность в суждениях и действиях проистекала в первую очередь из опасения кого-либо невольно (про «вольно» и говорить нечего), обидеть. Чем она сама вызывала неодолимое желание укрыть и защитить. Теперь же в каждом движении чувствовалась непоколебимая уверенность и готовность — этот человек четко понимал границы собственных сил и был готов действовать исходя из них.

Да и взгляд… Нет он ни в коей мере не был «мертвым», или остановившимся, скорее добрым, но вот глубина спокойствия, в нем отраженная, мне не нравилась категорически — в этом океане утонут любые чувства. Взгляд человека, увидевшего мир без прикрас и иллюзий, и принявшего его таким, каков он есть. И себя в нем.

Оставалось только понять — есть ли мне место в ее новом мире, и осталось ли в новой Леночке хоть что-то от той, которую я любил. Впрочем, долго терзаться ожиданием не пришлось — подойдя к столу, мое Солнце ухватила стакан, который успела на треть наполнить ставшая совершенно самостоятельной моя левая рука, и снова грустно улыбнувшись: «Сегодня что-то все пытаются меня споить», — выпила его мелкими глоточками как обычную воду. «Но что-то не получается», — продолжила моя прелесть, занюхав термоядерное пойло рукавом: «Спасибо, наверно все же это мне было надо», — после чего совершенно спокойно начала рассказывать. А я только сидел и смотрел в такие знакомы глаза, на дне которых нет-нет, да мелькали тени произошедшего, и истово надеялся, что не все потеряно.

«Операции сегодня закончились довольно поздно», — в голосе не слышно «забубенности» — как бывает, когда одна история рассказывается в сотый раз — или сомнений. Видимо сейчас, рассказывая, она заново переживает события:

«… руку ампутировали. Девочка, десять лет — водитель не удержал дистанцию и ударил кузов впереди идущей машины, она возле заднего борта была и выпала прямо под колеса… раздробление локтевого сустава и открытый перелом. Сутки тянули, но дальше ждать было некуда — хоть и жалко, но тут все равно нет возможностей, чтобы то, во что превратили ручку колеса грузовика, назад собрать», — показалось, или в глазах мелькнула тень?

«… отдали мне. А куда я с ним? В обычной больнице надо было б в крематорий топать, а тут… Взяла маленькую лопатку, ручку, да и потопала…», — на губах промелькнула легкая усмешка, но глаза выражения не поменяли, — «даже халат стянуть забыла, потом спохватилась, что в белом землю копать собралась, а потом рукой махнула — ну какой он белый после двенадцатичасовой смены?». Леночка смотрит на свои руки и наверно представляет, как держа в этих ладошках черенок и ампутированную конечность, храбро пробирается на окраину лагеря. Храбрость эта проистекала не из четкого понимания опасности, а из ее обычной мечтательности и неспособности представить отрицательные последствия. Вон она и сама улыбается, вспоминая какой была.

«… дошла до крайних палаток, миновав стоявшего возле входа часового — периметр-периметром, но тут край лагеря, и звери вполне могли от запаха крови и голову потерять…», — легкая пауза и на лбу появляются «задумчивые» морщинки, — «не знаю, что заставило меня оглянуться… Наверно по тому, что уже со всеми успела перезнакомиться, а этот был явно незнакомый, еще подумала — «какой здоровый», в нем не меньше метр девяносто… было». Леночка знакомым до боли жестом потерла запястье большим пальцем: «И ведь не просто глазом скосила, а специально в сторону приняла, чтобы под капюшон дождевика заглянуть. Ну да… сеяло таким мелким, а я даже без плаща понеслась, так спешила. Вот и стою как дура в пяти метрах от него и пялюсь, пытаясь вспомнить, как я такого проглядеть могла. А он на меня тоже смотрит и улыбается так…», — а теперь пальцы в замок сцепила. Волнуется? Скорее недоумевает.

«… светло так улыбается, не похотливо, а будто была у человека какая-то мечта, но практически недостижимая, а потом вдруг, вот прям счас — она возьмет и сбудется. А я стою как столбик, и пошевелиться не могу — все отнялось, как поняла, что это Враг», — сокрушенно покачав головой над столь неразумным поведением, девушка продолжила, — «а он все также улыбается, только глаза предвкушением загорелись, и карабин с плеча скидывает». Хочется закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы эта картина — громадный мужик и замершая перед ним от ужаса крохотная фигурка — стала менее яркой.

«… и штык так быстро ко мне приближается. Четко понимаю — он меня насквозь пропорет и даже не остановится, а сил даже закричать нет. И все так четко-четко видно, и глаза голубые, и капельки пота на верхней губе, и даже сорванные заусеницы на его левой руке…», — на секунду эти странные, излучающие покой глаза закрылись, и подумалось, что сейчас она, вспомнив как все было, сорвется, расплачется, и этот жуткий разговор прервется. Но оказалось — просто вспоминала.

«Я даже отскочить не подумала, так он вперед пер — было понятно, что догонит. Да и просто немыслимо страшно было к смерти спиной повернуться… попробовала только лопаткой штык в сторону отвести — куда там, он даже не шелохнулся… в таких-то руках…». И я увидел в глазах Леночки искреннее недоумение, она развела руками, видимо, не зная, как объяснить случившееся. «Он просто упал мне под ноги. Как шел, так и пухнул… плашмя… не пытаясь ни руки подставить, ни голову уберечь…».

«… вот стою я как дура и не знаю, что делать. От меня в двух шагах лежит человек, пытавшийся меня только что убить, и не шевелится… Это хорошо, что не шевелится — справиться с ним у меня никаких шансов нет», — укоризненно покачала головой, вспоминая свою растерянность, и вдохнув, как перед прыжком в воду, продолжила: «Бросила тогда я ручку девочки, ухватилась второй рукой за лопатку, сделала шаг назад, да и рубанула сверху вниз по затылку… изо всех сил… Какие были…».

Леночка проворачивает в руке стакан, пуская гранями веселые зайчики и подняла на меня виноватые глаза: «Я же не знала, с какой силой бить надо, вот и… А сопротивления вообще не почувствовала, лезвие так и прошло насквозь, и в землю вошло… Будто не череп, а арбуз расколола… И звук соответствующий…», — сокрушенное покачивание головой, — «а потом, представляешь, я присела и пульс на шее пощупала… наверно подумала, что такому красавцу мозг — не главное, он и без него жить сможет».