большевики? И ты в их числе?.. Хранители культуры. Где она, ваша культура? Где интеллигенция? Кому посчастливилось спастись от чека, те там, на западе, в эмиграции. — Забыв, что рука ранена, хватил ею по столу и скрипнул от боли зубами. — Сволочи вы, орда татаро-монгольская.
Он лег грудью на стол, едва не доставая подбородком до столешнины. Смотрел на Сорокина суженными глазами, в которых дрожал лиловый огонек гнева и страдания. Щеки стали серыми, бледная серость наползла и на лоб мучила, известно, раненая рука. Он понянчил ее у груди, чтобы унять боль. Когда отлегло, правой, здоровой рукой пригладил русый клок волос на лбу, поправил усы.
— И ты такой же варвар, — произнес тихо, но видно было — сдерживает себя, чтобы не сорваться на крик. — Предатель. Ты предал все святое: свое сословие, Россию, нацию. Ты шкурник, иуда. Пополз к большевикам шкуру свою спасать. Продался. Честь рода дворянского растоптал…
Он был страшен в эти минуты. Здоровая рука его несколько раз невольно нащупывала кобуру, расстегивала ее. И Сорокин ждал, что вот сейчас выхватит Шилин наган и поставит точку в этом их разговоре. Молчал, избегал взгляда Шилина и в то же время непроизвольно следил за его рукой, хватавшейся за кобуру. Если прежде он еще надеялся, что Шилин его спасет — распорядился же перевязать ему рану, дать воды, родня как-никак, — то теперь ждал от него самого страшного.
— Тебя взяли с оружием? — после небольшой паузы спросил Шилин уже спокойнее. — Ты стрелял в моих бойцов?
— Стрелял.
— Может, и убил кого-нибудь?
— Возможно.
— А как все-таки попал к этим… чоновцам или как их там?
— По партийному долгу.
— Долгу? — Шилин привстал, оперся локтями на стол, приблизил лицо к самому лицу Сорокина. — Значит, по партийному долгу ты и меня продал там, в Москве? Это по твоему доносу чекисты устроили засаду? Донес им, что приходил и что еще приду? Да?
Сорокин смело глянул в глаза Шилину, отрицательно покачал головой.
— Что уставился своими слепыми бельмами? Не ожидал услышать? — Шилин снова сел, смотрел в глаза Сорокину с ненавистью, силясь заставить его отвести взгляд, но Сорокин не отводил. — Так знай же, что после той засады, когда я чудом ушел от чекистов, я охотился за тобой. Хотел убить. Однажды шел следом по Тверской квартала три и все не мог улучить момента. Не выстрелил в затылок не потому, что тебя пожалел. Себя жаль стало, могли схватить.
— Илларион Карпович, я не доносил в чека о вашем приходе ко мне. Честное слово. А Эмилии об этом сказал. Я тогда добился свидания с нею. Сорокин подробно рассказал об этом свидании.
Шилин отстранился от стола и смотрел на Сорокина уже без злобы и гнева, а когда взгляды их встретились, первый отвел глаза.
— Почему же тогда они мне устроили засаду?
— Не знаю, честное слово. Может, Эмилия проговорилась, что вы приходили и еще должны прийти. Сказала кому-нибудь в камере, и это дошло до чекистов.
Помолчали. Шилин, прикрыв ладонью глаза, колыхал раненую руку. Разговор с Сорокиным взволновал его и утомил, и ему нужно было какое-то время, чтобы успокоиться. Сорокину он, видно, поверил и теперь раздумывал, что делать с ним. Ничего не придумав, крикнул:
— Ворон! Ворон-Крюковский!
Из большей комнаты вошел и козырнул хлопец, нисколько не похожий на ворона: рыжий, круглолицый, со светлыми жидкими усиками, в черной смушковой кубанке.
— Отведи его к этому… Туда, — показал рукой на окно, — и пускай пока посидит. В карманы загляни.
— Отведу и загляну, — ответил тот и подмигнул Сорокину. Он тут же вывернул все карманы Сорокина, найденное положил на стол перед Шилиным. Там были мандат, копии охранных грамот на «Варвару», Евангелие и на крест. Деньги и часы у него отняли еще там, в лесу.
Шилин изучил мандат, усмехнулся, сказал:
— Все дороги вам открывал этот мандат?
— Помогал.
Охранные грамоты на «Варвару» и на Евангелие Шилин скомкал и швырнул в угол, где лежала кучка мусора. Мандат сунул в нагрудный карман мундира.
— А про какой это крест тут написано? — показал Сорокину на третью грамоту.
— Обычный причащальный, старинной работы.
— Старинный? А где он сейчас.
— В церкви, — ответил Сорокин после паузы.
Шилин кивнул Ворон-Крюковскому, тот легонько, с улыбочкой хлопнул Сорокина по здоровому плечу, сказал:
— Прошу, милостивый государь, следовать вперед.
Они вышли во двор. Во дворе, приставив винтовки к стене, сидело на бревне несколько человек. Обедали. Ели каждый из своего мешка. А хлопец в кожаной фуражке пытался играть на гармошке. Гармошка была расстроена, да и сам гармонист не большой искусник — не играл, а терзал меха.
Сорокина подвели к строению, на воротах которого было написано черной краской: «Пожарный сарай». Скрипнули тяжелые врата, лязгнул засов, и Сорокин очутился во мраке — ничего, кроме тонких ниточек света из небольших щелок в стенах, не видел. Стоял, ждал, пока глаза привыкнут к темноте.
— Браток, и тебя сюда? — услыхал он слабый голос.
— Кто здесь? — обрадовался этому голосу Сорокин.
— Булыга.
Сорокин пошел на голос, выставив вперед руки, напряженно вглядываясь в темноту. Увидел перед собою светлое пятно. Это и был Булыга.
— Подсекли меня. В ногу. Крови потерял… Голова кружится, браток.
— И я ранен, — сказал Сорокин. Он присел, пошарил по земле рукой, выбирая место, лег.
— Шпокнут они нас, — проговорил Булыга. — Или повесят, согнав людей на спектакль.
Сорокин промолчал. Он все-таки надеялся, что Шилин его не расстреляет. Поверил же, что не он навел чекистов на мысль устроить засаду. Если пожалеет, не расстреляет, то он, Сорокин, попросит и за Булыгу. Хотел даже сказать ему об этом, утешить, но не сказал.
За стеной гармонист продолжал мучить гармошку и пел:
На свете все пустое
И званье, и чины.
Было б вино простое,
Кусочек ветчины.
Пропев, повторил то же самое еще раз и еще. Кто-то из бандитов оборвал гармониста:
— Что ты затянул лазаря! Давай другое или заткнись.
Гармонист огрызнулся. Тот, что кричал, выругался и пригрозил:
— Не замолкнешь — гармошку раскурочу, а тебе, как слепню, в одно место соломинку вставлю.
Загоготали, гармошка пискнула и умолкла.
— Отсюда нельзя выбраться? — повел глазами вокруг Сорокин. Подкопаться, скажем?
— Не выберешься… И с подкопом не выйдет — фундамент глубокий. Да и нет у меня сил бежать. Били меня, — сказал Булыга, хватая воздух, запинаясь, и Сорокин понял, что каждое слово ему дается с трудом. Переводя дух, Булыга продолжал: — Кто-нибудь из наших непременно доберется до уезда, и сюда отряд пришлют… Вот только б
