Опустилась ночь, обманчиво спокойная.
У берегов Тайна город Хаддингтон был окружен кострами; шаги солдат гулко отдавались на стенах осажденной крепости и шлепали по грязи траншей, окружавших ее, — кирки и лопаты саперов под покровом темноты продолжали свою подрывную работу.
Река, еле видная в сумраке, змеилась к морю; устье ее, усеянное маленькими черными судами, которые казались пуговицами на платье великана, сверкало в лунных лучах и мерно колыхалось под порывами восточного ветра: ветер этот длинными хваткими пальцами отрывал от побережья английский флот.
Эдинбург, мрачный и неприступный, лежал за своими стенами, укрытый зловещей тенью холмов; скала, мост и прилегающие кварталы казались рыбой, плывущей по темным водам Hop-Лоха. В лунном свете на булыжниках мостовой вырисовывались очертания новых, высоких домов: крытые тростником крыши, шпили, мелкая черепица, зубчатые стены и водостоки, сверкающие в темноте, как пестрые, серебристые угри.
В воротах, как всегда, горели огни; светло этой ночью было и в Холируде, и во дворце Марии де Гиз на Замковом холме. Ниже по склону холма в самом высоком окошке Толбота тоже горела свеча: за этим окошком Лаймонд спал, одурманенный снадобьем, и стража за запертой дверью дожидалась, когда пройдет ночь и парламент соберется, чтобы вынести узнику приговор. В своем доме на Хай-стрит его семья тоже дожидалась утра, и свечи горели всю ночь.
Они горели и в замке, где содержались английские пленники: от чада свечей и жара камина в комнате было не продохнуть. Под низким потолком спертый воздух пропитался запахом пота и пролитого пива. Комната была набита битком, воздуху не хватало, но блики свечей падали на плотное соцветье склоненных голов, на шеи, вытянутые жадно, порывисто, словно у зверей на водопое.
Посередине комнаты сидели Уилл Скотт и сэр Томас Палмер, уже без рубашек; их загорелые тела блестели от пота, который ручейками стекал по спине.
Ибо уже с час Палмер не шутил больше, не предавался своим многозначительным воспоминаниям; он уставился в карты напряженным взглядом, тяжело дыша, опустив на грудь тройной подбородок. Рядом с его стулом аккуратно связанная в узел лежала добрая половина вещей Скотта. Рядом со Скоттом валялись затоптанные ногами зрителей все предметы, принадлежавшие Томми Палмеру, — все, кроме одного: показаний его двоюродного брата.
Скотт слишком устал, чтобы думать. Он и до этого часто играл ночь напролет и на заре вставал от стола небритый, с диким взором, голодный, как волк, громогласный и будоражащий всех, точь-в-точь как его отец. Но чтобы справиться с Палмером, недостаточно было иметь природное чутье — требовались выдержка, бдительность, сосредоточенность, умение блефовать и распознавать блеф.
Он не обращал внимания на шуточки разгорячившейся публики, не позволял себе расстраиваться из-за проигранных партий и терпеливо сносил неизменное благодушие Палмера. Он упрямо продолжал игру; рыжий вихор его слипся от пота, а таро начали мелькать в глазах, словно пригласительные билеты в ад. Он отдавал себе отчет в том, что уже темно, что дознание закончено, и Эрскин, который теперь стоял рядом, сообщил ему, что Лаймонд не сумел оправдаться. Но как проходило время, Уилл не замечал.
Палмер подбирал масть. Делал он это медленно, словно само прикосновение к картам доставляло ему наслаждение.
— Мои хорошенькие картинки, — приговаривал инженер и любовался ими, растопырив широкие пальцы по пестрым рубашкам.
Скотт заглянул в свои карты — и полные древней ворожбы глаза глянцевых египетских ликов взглянули на него, нарисованные руки протянулись к теплой, живой плоти. Колесо Фортуны крутилось под его ногами, и тонкие, бумажные фигуры в его руках ожили: Предатель, или Повешенный, Смерть и Шут. Ожили их жадные пальцы, повеяло недоброй тоской по былым временам. Уилл сложил карты и держал их так, пока в голове не прояснилось.
Карта пришла хорошая, но не первоклассная; он подозревал, что у Палмера она лучше. Оставалось полагаться на везение. У него были Мир и Маг. Следовало прощупать Палмера насчет Шута: если Шута у него нет, два старших аркана принесут пять лишних очков, и Уилл почти наверняка выиграет. Выиграть было необходимо. Каждая вещь, отыгранная Палмером, означала лишнюю партию. Если Скотт проиграет эту партию, ему придется сыграть еще как минимум две и обе выиграть. А он сомневался, хватит ли сил хотя бы на одну.
Все притихли. Скотт снова заглянул в карты. Палмер, тяжело дыша, начал улыбаться, и все три его небритых подбородка дрогнули.
— Qui ne l'a? [13] — спросил он, и Палмер, сощурившись, заглянул ему в глаза. — Qui ne l'a? Ну? Есть ли он у вас?
Палмер почесал нос, проворчал что-то, и тишина обрушилась на скучившихся, падающих от усталости людей, словно тяжелый камень.
Палмер долго испытывал выдержку Скотта, затем медленно покачал большой головой:
— Нет, черт подери, у меня его нету.
Уилл очень медленно пошевелил красными, широкими руками, такими же, как у Бокклю. Таро, плоские и вялые, упали на стол; теперь они глядели хмуро, слезливо, мрачно, не желая согласиться с тем, что добыча ускользнула и им предстоит вернуться в безрадостный, тщетно алчущий плоти бумажный мирок. На мгновение все застыли, потом Палмер пошевелился и рассыпал свои карты по всему столу, от края до края.
Карты были неважные.
— Я выиграл, полагаю, — сказал Уилл Скотт.
Все вопили от восторга, хлопали его по спине, угощали выдохшимся пивом, но все это находилось как бы за пределами сознания. Палмер вылил себе на голову пинту эля, разразился громоподобной бранью, которую сменил столь же оглушительный смех, а затем подошел к Уиллу и обнял его как родного, но юноша и тут не очнулся. Скотт сидел как каменный Будда: блаженная улыбка играла на его губах, а в руке был крепко зажат вожделенный конверт. Когда шум поутих, Уилл заговорил:
— Все свои вещи можете забрать назад, если хотите. Мне нужно было только это.
Палмер вскочил, пробился к окну, яростно работая локтями, и встал там, разминая могучие плечи.
— Вот это игра! Боже мой, вот это игра! Я играл во всех графствах Англии, в каждом французском гарнизоне, на каждом корабле королевского флота, но нигде не встречал человека, который смог бы меня раскусить. Я сидел перед тобой как какое-нибудь растение, а ты читал в моих мыслях с такой же легкостью, словно они отпечатывались у меня на лбу. Где ты этому научился?
Скотт натягивал рубашку.
— Меня научил, — пробормотал он неразборчиво, — один…
Палмер с силой дернул за полы:
— Кто?
