– Оскар.
– Здорово, это Юхан.
– Привет.
– Как оно?
– Так себе.
– Пошли гулять сегодня вечером?
– Хм… во сколько?
– Ну… часиков в семь.
– Не, я на тренировку.
– А, ну ладно. Жаль. Пока.
– Юхан?
– Что?
– Я… слышал, у вас там был пожар? Ну, в классе. И что, много сгорело?
– Да нет, несколько парт.
– И все?
– Ага. Ну, бумаги там всякие.
– Понятно.
– Твоя парта цела.
– А, ну хорошо.
– Ладно, пока.
– Пока.
Оскар положил трубку с каким-то гложущим чувством в животе. Он думал, все знают, что это он. А Юхан разговаривал с ним как ни в чем не бывало. К тому же мама говорила, что сгорел чуть ли не весь класс. Правда, она могла и преувеличить.
Оскар решил, что если кому и верить, то Юхану. По крайней мере, он все видел собственными глазами.
* * *
– Тьфу!
Юхан положил трубку, растерянно огляделся. Джимми покачал головой и выдул дым в окно спальни брата.
– Врать – и то не умеешь.
Юхан жалобно ответил:
– Думаешь, это просто?
Джимми обернулся к Йонни, сидевшему на своей кровати, теребя кисточку покрывала.
– Че там? Полкласса выгорело?
Йонни кивнул:
– Его теперь все ненавидят.
– Ну а ты что нес?.. – Джимми снова повернулся к Юхану. – Как там сказал? «Бумаги всякие». И че, думаешь, он на это поведется?
Юхан пристыженно опустил голову:
– Я не знал, что сказать. Боялся, он что-то заподозрит, если я…
– Ладно, не бзди. Дело сделано. Теперь будем надеяться, что он придет.
Юхан переводил взгляд с одного на другого. Глаза братьев были пусты в предвкушении предстоящего вечера.
– Что вы собираетесь с ним сделать?
Джимми наклонился вперед на стуле, стряхнул с рукава случайно упавший пепел и медленно сказал:
– Он. Сжег. Все, что у нас оставалось от нашего отца. Так что вряд ли нам стоит посвящать тебя в подробности того, что мы с ним собираемся сделать. Правда?
* * *
Мама пришла в половине шестого. Вчерашняя ложь и недоверие все еще висели между ними холодным туманом. Мама сразу прошла в кухню и начала громыхать посудой. Оскар закрыл свою дверь, лег на кровать и уставился в потолок.
Он мог бы выйти на улицу. Во двор. В подвал. На площадь. Покататься на метро. Но не было такого места, где бы он… эх.
Он услышал, как мама подошла к телефону, набрала длинный номер. Небось папе звонит.
Оскар немного мерз.
Он натянул на себя одеяло, сел, прижавшись затылком к стене, и прислушался к разговору родителей. Если бы только он мог поговорить с отцом! Но и этого он не мог. Разговоры у них никогда не складывались.
Оскар завернулся в одеяло. Вообразил себя индейским вождем, невозмутимо взирающим на мир, в то время как голос мамы становился все громче. Вскоре она уже орала, и предводитель индейцев упал на кровать, натянув на голову одеяло и заткнув уши руками.
Как же тихо в голове! Прямо космос.
Он представил, что полосы, цвета и точки, плывшие перед глазами, – это планеты и далекие солнечные системы, просторы которых он бороздит. Он сел на комету, немного полетал, спрыгнул и принялся парить в невесомости, пока с него не сдернули одеяло и ему не пришлось открыть глаза.
Над ним стояла мама. Искривленные негодованием губы. Голос – прерывистое стаккато. Она произнесла:
– Что ж, папа мне все рассказал. Про то, как он… В субботу… Что… И где же ты шлялся? А? Где ты был? Ты можешь мне ответить?
Она снова дернула за край одеяла у самого его лица. Ее шея покраснела от напряжения.
– Больше ты туда не поедешь. Никогда. Слышишь? Почему ты мне ничего не сказал? Нет, ну надо же… Вот мерзавец! Таким вообще нельзя иметь детей! Он тебя больше не увидит. Пусть сидит и нажирается сколько влезет. Слышишь? Он нам не нужен. Я…
Развернувшись, мама вышла, хлопнув дверью так, что стены затряслись. Оскар слышал, как она стала набирать тот же длинный номер, чертыхнулась, видимо пропустив цифру, и начала по новой. Через несколько секунд она снова принялась орать.
Оскар выбрался из-под одеяла, взял мешок с формой и вышел в коридор, где мама с таким жаром кричала на папу, что даже не заметила, как он напялил ботинки и, не завязав шнурки, направился к двери.
Она его окликнула, когда он уже был на лестничной площадке:
– Эй! Ты куда?
Оскар захлопнул дверь и побежал вниз по лестнице и дальше, к бассейну, шлепая болтающимися на ногах ботинками.
* * *
– Рогер, Преббе…
Джимми указал пластмассовой вилкой на пацанов, вышедших из метро. Порция салата из креветок, которую Йонни только что отправил в рот, застряла у него в горле, и ему пришлось лишний раз сглотнуть, чтобы не подавиться. Он вопросительно взглянул на своего брата, но внимание Джимми было обращено на двух парней, которые подвалили к киоску с хот-догами и обменялись приветствиями.
Рогер был худой, с длинными нечесаными волосами и в кожаной куртке. Его лицо было испещрено сотней крошечных кратеров, а кожа так плотно обтягивала череп, будто села при стирке. Глаза на этом лице казались неестественно большими.
На Преббе была джинсовая куртка с отрезанными рукавами, а под ней футболка, хотя на улице было всего пара градусов выше нуля. Здоровенный бык. Внушительные формы, короткий ежик. Пехотинец, потерявший форму.
Джимми что-то им сказал, кивнул, и они двинули в сторону трансформаторной будки над туннелем. Йонни прошептал:
– А зачем они здесь?
– Нам помочь, понятное дело.
– А нам что, нужна помощь?
Джимми усмехнулся и покачал головой, будто удивляясь наивности Йонни:
– А с физруком, по-твоему, как быть?
– С Авилой?
– Ну да. Думаешь, он будет просто стоять и смотреть, как мы туда вваливаемся и…
На это Йонни нечего было ответить, и он молча последовал за братом за небольшой кирпичный домик.
Рогер и Преббе топтались в тени, засунув руки в карманы. Джимми достал серебряный портсигар, открыл и протянул приятелям.
Рогер внимательно изучил шесть самокруток, лежавших в портсигаре, и со словами «О, готовые, ништяк» взял себе самую толстую и зажал ее между двумя тонкими пальцами.
Преббе поморщился, отчего стал похож на старикашек из «Маппет-шоу».
– В лежалых кайфа нет.
Джимми пододвинул портсигар ближе, ответил:
– Хорош ломаться, как целка. Я их час назад забил. Это тебе не марокканское говно, которое ты куришь. Мощняк!
Преббе запыхтел и взял самокрутку, прикурив от Рогера.
Йонни посмотрел на своего брата. Лицо Джимми резким силуэтом выделялось на фоне освещенного перрона метро. Йонни им восхищался, размышляя, сможет ли он сам когда-нибудь стать настолько крутым, чтобы говорить так Преббе: «Ломаешься, как целка».
Джимми тоже взял одну, прикурил. Скрученная папиросная бумага затлела. Он сделал глубокую затяжку, и Йонни окружил сладковатый запах, которым вечно пахла одежда брата.
Они немного покурили в тишине. Потом Рогер предложил косяк Йонни:
– Дунешь?
Йонни уже протянул было руку, но Джимми стукнул Рогера по плечу:
– Идиот. Хочешь, чтобы он таким, как ты, вырос?
– А что, было бы неплохо.
– Для тебя, может, неплохо. А для него – плохо.
Рогер пожал плечами и убрал косяк.
Когда они докурили, часы показывали половину седьмого. Джимми заговорил, нарочито артикулируя, будто каждое слово, выходившее из его рта, было сложным архитектурным сооружением.
– Короче. Это Йонни. Мой братан.
Рогер и Преббе понимающе кивнули. Джимми неловким движением взял Йонни за подбородок, повернув лицо в профиль к приятелям.
– Видали ухо? Тот ублюдок постарался. С которым мы сегодня побеседуем.
Рогер подошел, изучил ухо Йонни, причмокнул губами:
– Да, нехило он тебя.
– Экспертные мнения оставить при себе. Лучше слушайте сюда. Значит, так…
* * *
